Как будто под кожей кто-то есть

Марк Твен

Приключения Гекльберри Финна

Перевод с английского С. Ильина

  УВЕДОМЛЕНИЕ

Лица, которые попытаются отыскать в этом повествовании некое намерение, будут привлечены к уголовной ответственности; лица, которые попытаются отыскать в нем мораль, будут изгнаны из страны; лица, которые попытаются найти в нем сюжет, будут расстреляны на месте.

Дано по распоряжению автора генерал-губернатором, он же начальник артиллерии.

  РАЗЪЯСНЕНИЕ

В этой книге использовано несколько диалектов, а именно: диалект негров с берегов Миссури; крайняя форма диалекта захолустного юго-запада; наиболее распространенный диалект «округа Пайк» и четыре его варианта. Оттенки речи выбирались не наугад и не как Бог на душу положит, но с большим тщанием и под надежным руководством моего личного с ними знакомства.

Я даю это пояснение потому, что без него многие читатели решат, будто все мои персонажи пытаются изъяснятся одинаково, да ничего у них не получается.

АВТОР

Место действия: долина реки Миссисипи. Время: сорок-пятьдесят лет тому назад.

Содержание

УВЕДОМЛЕНИЕ

РАЗЪЯСНЕНИЕ

Глава I. Я узнаю про Моисея в камышах

Глава II. Страшная клятва нашей шайки

Глава III. Мы садимся в «секрет» и нападаем на А-рабов

Глава IV. Пророчество волосяного шара

Глава V. Папаша начинает новую жизнь

Глава VI. Папаша сражается с Ангелом Смерти

Глава VII. Как я надул папашу и смылся

Глава VIII. Как я пожалел Джима, сбежавшего от мисс Ватсон

Глава IX. Мертвый дом

Глава X. К чему приводит баловство со змеиной кожей

Глава XI. За нами вот-вот придут!

Глава XII. «От добра добра не ищут»

Глава XIII. Добыча с «Вальтера Скотта» достается порядочным людям

Глава XIV. Так ли уж мудр был царь Соломон?

Глава XV. Как я одурачил бедного старого Джима

Глава XVI. Змеиная кожа продолжает делать свое черное дело

Глава XVII. Я попадаю к Гранджерфордам

Глава XVIII. Почему Гарни пришлось скакать за шляпой

Глава XIX. На плот вступают герцог и дофин

Глава XX. Что учинили наши аристократы в Парквилле

Глава XXI.  Как улаживались разногласия в штате Арканзас

Глава XXII. Почему сорвалось линчевание

Глава XXIII. Королевское непотребство

Глава XXIV. Король подается в священники

Глава XXV. Сплошные сопли и темное вранье

Глава XXVI. Я краду добычу короля

Глава XXVII. Золото возвращается к покойному Питеру

Глава XXVIII. Надувательство не окупается

Глава XXIX. Я удираю во время грозы

Глава XXX. Как золото воров спасло

Глава XXXI. Молиться надо без вранья

Глава XXXII. Меня переименовывают

Глава XXXIII. Горестный конец аристократов

Глава XXXIV. Мы подбадриваем Джима

Глава XXXV. Мы строим зловещие планы

Глава XXXVI.  Что мы предпринимали для освобождения Джима

Глава XXXVII. Джим получает ведьмин пирог

Глава XXXVIII. «Здесь лопнуло сердце невольника»

Глава XXXIX. Том пишет ненанимные письма

Глава XL. Как едва не сорвалось чудесное спасение

Глава XLI. «Не иначе как бесы»

Глава XLII. Почему не повесили Джима

Глава последняя

  Глава I. Я узнаю про Моисея в камышах

Вы меня не знаете, если, конечно, не читали книжку, которая называется «Приключения Тома Сойера», да оно и не важно. Книжку написал мистер Марк Твен и там все правда – ну, по большей части. Кое-что он преувеличил, но в основном писал по правде. Я его не осуждаю. Отроду не видал человека, которому не случалось бы иногда приврать – не считая, конечно, тети Полли, вдовы, ну и, может быть, Мэри. Тетя Полли – это томова тетя Полли, – а про Мэри и вдову Дуглас как раз в той книжке и рассказано, – той, которая в основном правдивая, но, как я уже говорил, с преувеличениями.

Вот, а кончается она так: мы с Томом нашли деньги, которые грабители в пещере прятали, и разбогатели. По шесть тысяч долларов на нос заимели – и все золотом. Здоровая такая куча получилась, когда их на стол вывалили. Ну, судья Тэтчер взял эти деньги и положил их в банк, под проценты, так что они каждый божий день приносили нам по доллару – больше, чем человек может потратить. А вдова Дуглас, она вроде как усыновила меня и надумала сделать из меня цивилизованного человека, но только жить все время в ее доме было тяжело, потому как там все оказалось устроенным по разным унылыми правилам, все чин-чином, так что я, в конце концов, не выдержал и смылся. Напялил мое старое тряпье, снова поселился в бочке из-под сахара и зажил на свободе в свое удовольствие. Однако Том Сойер отыскал меня и сказал, что собирается сколотить шайку разбойников и меня в нее примет, если я вернусь к вдове и стану приличным человеком. Я и вернулся.

Вдова поплакала надо мной, обозвала меня бедной заблудшей овечкой и всякими другими словами, но вовсе не потому, что обидеть хотела. Снова на меня новый костюмчик напялили, в котором только одно хорошо и получалось – потеть да от неудобства корчиться. В общем, пошло все по-старому. Опять к ужину колокольчик зазвонил, значит надо к столу идти да не запаздывать. А как придешь, то сразу есть нельзя, подожди, пока вдова не склонит над снедью голову и не побормочет немного, хотя еда была как еда – нормальная, если не считать того, что варилось для нее все по отдельности. То ли дело жизнь в бочке: намешаешь всякую всячину, каждая из них сочок даст и всё им пропитается – и жевать не надо, само в глотку идет.

После ужина вдова достала книгу и почитала мне про Моисея в камышах. Поначалу мне страх как хотелось узнать, чего там с ним дальше было, но потом вдова проговорилась, что Моисей давным-давно помер и мне стало неинтересно – чего это ради я про покойника-то слушать буду?

Потом мне захотелось покурить, и я попросил у вдовы разрешения. И не получил. Вдова сказала, что это дурная, нечистая привычка, что я должен постараться избавиться от нее. Такое нередко случается. Набрасывается человек на что-нибудь, в чем ни аза не смыслит. Вот и вдова – волнуется насчет Моисея, который ей даже не родственник, да и проку от него никому никакого – он же помер, верно? – и при этом виноватит меня за привычку, в которой хоть что-то приятное есть. А сама, между прочим, табачок-то нюхает и ничего, все правильно, – это ж онаделает, а не кто другой.

А в скором времени приехала, чтобы жить с нами, ее сестра, мисс Ватсон, тощая такая старая дева в очках, и тут же прицепилась ко мне с прописями. Целый час приставала, пока вдова ее не окоротила. Да и то сказать, я бы больше не выдержал. А в следующий час я и вовсе чуть не пропал со скуки, я его весь на стуле просидел, вернее, проерзал. Ну и мисс Ватсон, конечно, завелась: «Не клади сюда ноги, Гекльберри», да «Не горбись так, Гекльберри, сядь прямее», да «Не зевай и не потягивайся, Гекльберри, постарайся вести себя прилично». А потом начала мне про ад втолковывать, а я возьми да и брякни, что хотел бы туда попасть. Она прямо осатанела, хотя я ж никого обидеть вовсе и не думал. Я только одного и хотел – оказаться в каком-нибудь другом месте, ну, обстановку сменить, а уж на какую, это мне было без разницы. А она давай разливаться насчет того, какие плохие слова я сказал, она, дескать, таких ни за что на свете не сказала бы, уж она-то постарается жить так, чтобы попасть на небеса. Мне как-то не улыбалось оказаться в одном месте с ней, и я решил, что особенно напрягаться ради этого не буду. Однако говорить ничего не стал, – проку-то, одни только новые неприятности наживешь.

А она уже разошлась вовсю, так про эти самые небеса и разливается. Говорит, все, что там требуется от человека, это ходить день-деньской с арфой и петь – и так во веки веков. Мне и это не шибко понравилось. Но я опять промолчал. Только спросил, как она думает, попадет туда Том Сойер? – и она ответила, что ни в коем разе. Меня это обрадовало, потому как мне хотелось, чтобы мы с ним в одно место попали.

В общем, изводила меня мисс Ватсон, изводила и стало мне, наконец, совсем невмоготу. Но тут пришли негры, мы все помолились, а потом разошлись по кроватям. Я поднялся с огарком в мою комнату, поставил его на стол, сел в кресло у окна и попробовал подумать о чем-нибудь веселом – да куда там. Мне до того одиноко было, что просто сдохнуть хотелось. Сияли звезды, листья в лесу шуршали страх как печально, я слышал, как далеко-далеко ухает сова, рассказывает про кого-то, кто уже помер; слышал, как козодой и собака наперебой оплакивают кого-то еще, кому это в скорости предстоит; ветерок пытался нашептать мне что-то, а я не мог ничего разобрать и меня от этого холодная дрожь пробирала. А потом из леса понеслись звуки, какие издает привидение, которому охота рассказать о том, что у него на уме, да не получается, и от этого оно лежать спокойно в могиле не может, ну и вылезает из нее каждую ночь – погоревать. И я до того перепугался и затосковал, что пожелал себе ну хоть какой-нибудь компании. Как вдруг смотрю, по плечу у меня паучок ползет, я и сбил его щелчком, да прямиком в пламя свечи – ахнуть не успел, а он уже весь скукожился. Ну, до чего это дурной знак, объяснять вам не надо, я аж затрясся от страха, так что с меня чуть штаны не свалились. Вскочил на ноги, трижды обернулся вокруг себя, каждый раз крестя грудь, а потом перевязал ниточкой клок моих волос, – это чтобы ведьмы от меня подальше держались. Однако уверенности особой не испытывал. Такие штуки хороши, если человек найдет лошадиную подкову, да тут же ее и потеряет, не успев к двери прибить, а вот чтобы они помогали отгонять напасти, когда ты паука убьешь, этого я что-то не слыхал.

Я снова сел, продолжая трястись от страха, вытащил трубку, чтобы покурить – в доме уже мертвая тишь стояла, так что вдова ничего не узнала бы. Ну вот, а спустя долгое время в городе забили часы – бум-бум-бум – двенадцать ударов, и снова все стало тихо, тише, чем прежде. И скоро я услышал, как в темноте среди деревьев треснул сучок, – кто-то там шебуршился. Я замер, вслушиваясь. И еле-еле расслышал долетевшее оттуда «мяу, мяу». Отлично! Я как можно тише ответил: «мяу, мяу», погасил огарок и выбрался через окно на навес. А оттуда соскользнул на землю, прокрался между деревьями – и, пожалуйста, под ними меня ждал Том Сойер.

  Глава II. Страшная клятва нашей шайки

На цыпочках, пригибаясь, чтобы не цеплять головами ветки, направились мы к дальнему краю парка вдовы. А когда проходили мимо кухни, я наступил на сухой сучок, нашумел. Ну, мы оба присели на корточки и замерли. В двери кухни сидел здоровенный негр мисс Ватсон, Джим, – мы его ясно видели, потому что за спиной у него свет горел. Он встал, вытянул шею и с минуту прислушивался. А потом говорит:

– Кто это тут?

Послушал еще, а после прошелся немного на цыпочках и остановился прямо между нами, так что мы до него дотронуться могли бы, почти. Ладно, минуты проходят, ни звука не слышно, и все мы так близко один от другого. Тут у меня коленка начинает чесаться, а поскрести-то ее я не могу, за ней зачесалось ухо, за ним спина, прямо между лопатками. Мне казалось, что если я не почешусь, то помру. Ну, я потом такое много раз замечал – если ты попал в приличное общество, или на похороны, или пытаешься заснуть, а не получается, – в общем, когда чесаться ну никак нельзя, так непременно на тебя чесотка нападет, да еще и в тысяче мест сразу, сверху и донизу. Наконец, Джим говорит:

– Ну, вы кто? Где вы? Черт дери, я же чего-то слышал. Ладно, я знаю, что сделаю: вот сяду тут, и буду сидеть, пока опять чего не услышу.

И он уселся на землю между мной и Томом. Прислонился спиной к дереву, вытянул ноги – одна едва меня не коснулась. А у меня засвербел нос. Зуд был такой, что слезы на глаза наворачивались. Но я его не почесал. Потом зазудело в самом носу. Потом под носом. Даже и не знаю, как я на месте-то усидел. И продолжалось это бедствие минут шесть или семь. Чесалось у меня уже в одиннадцати разных местах. Я решил, что больше и минуты не выдержу, однако стиснул зубы и решил попробовать. И тут Джим задышал ровнее, глубже, а там и вовсе захрапел – ну, у меня сразу все и прошло.

Том подал мне знак – языком еле слышно поцокал, – и мы на четвереньках поползли прочь. А как отползли футов на десять, Том прошептал, что хочет подшутить над Джимом – привязать его к дереву. Но я сказал, не надо – он проснется, шуму наделает и меня хватятся в доме. Тогда Том заявил, что у него свечей маловато, что он проскользнет на кухню и возьмет там несколько штук. Я попытался его отговорить, сказал, что Джим опять же может проснуться и застукать его. Однако Том решил рискнуть, так что мы пробрались на кухню, взяли три свечи, а Том на столе пять центов оставил, в уплату. Когда мы оттуда вылезли, меня так и подмывало убраться как можно дальше, но Тому все было мало, он сказал, что просто обязан подползти на четвереньках к Джиму и сыграть с ним шутку. Я ждал его – очень долго, по-моему, – все было тихо, спокойно.

 Как только Том вернулся, мы пошли по тропе вдоль паркового забора и скоро очутились на верхушке горы, за домом. Том сказал, что стянул с Джима шляпу и повесил ее на сук, прямо над ним, а Джим всего лишь пошевелился слегка, но не проснулся. На следующий день Джим рассказывал, что ведьмы заворожили его, вогнали в сон, а потом прокатились на нем верхом по всему штату и повесили его шляпу на сук, чтобы он знал, кто все это сделал. Еще через день он уже говорил, что ведьмы на нем в Новый Орлеан ездили, а после этого, при каждом новом рассказе заезжал все дальше и дальше, и кончил тем, что объехал с ведьмами весь белый свет и укатали они его чуть не до смерти, и всю спину ему седлом стерли. Гордился он этим страшно, а других негров вроде как и замечать перестал. Они готовы были пройти много миль, лишь бы послушать рассказ Джима, он стал самым знаменитым в нашем округе негром. Пришлые негры обступали его, разинув рты, и разглядывали, будто диво какое. А у негров же, как они рассядутся на ночь глядя у кухонного очага, непременно разговор о ведьмах заходит, и теперь, стоило кому рот открыть, как Джим перебивал его и говорил: «Хм! Да что ты смыслишь в ведьмах?», и этот негр мигом затыкался и тушевался. Монетку в пять центов Джим подвесил на веревочку и всегда носил на шее, уверяя, что это амулет, который дьявол выдал ему собственноручно, сказав, что этой штукой можно исцелить кого хочешь, да еще и ведьм вызывать в каком угодно месте, нужно только произнести над монеткой несколько слов – правда, каких именно, Джим никому не говорил. Негры, опять же, сходились со всей округи и отдавали Джиму все, что у них было, лишь бы взглянуть на эти пять центов, но никогда к ним не прикасались, потому как их же сам дьявол в руках держал. В общем, работником Джим стал никаким, уж больно он чванился тем, что знаком с дьяволом и ведьм на себе катал.

Ну вот, когда мы с Томом поднялись не верхушку горы, то взглянули вниз, на городок, – в нем мерцали три не то четыре огонька, наверное, там болел кто-то. И звезды сверкали над нами так красиво, а за городком лежала река шириной в целую милю, ужасно тихая и величавая. Мы спустились с горы, нашли Джо Харпера и Бена Роджерса, а с ними еще двух-трех мальчишек, они все в старой дубильне прятались. А потом отвязали чей-то ялик, проплыли две с половиной мили вниз по реке, к большой скале на склоне горы, и высадились на берег.

Там мы залезли в густые кусты и Том заставил всех поклясться в сохранении тайны, а после показал им дырку в земле, в самой гуще кустов. Мы зажгли свечи и на четвереньках поползли по проходу. И сотни через две ярдов оказались в пещере. Том ткнулся в один коридор, в другой и скоро нырнул под стену – там такая нора была, которую никто бы и не заметил. Мы доползли по узкому лазу до подобия комнаты – сырой, холодной, с запотевшими стенами, и в ней остановились. Том и говорит:

 – Ну вот, здесь мы учредим нашу банду и назовем ее Шайкой Тома Сойера. И каждый, кто захочет в нее вступить, должен будет принести клятву и подписаться кровью.

Захотели, понятное дело, все. Том вытащил листок бумаги, на котором он записал клятву и зачитал ее. В ней говорилось, что каждый мальчик должен хранить верность банде и никогда не выдавать ни одного ее секрета; а если кто чего-нибудь сделает мальчику из банды, то названный мальчик обязан этого человека убить и всех его родичей поубивать тоже, и он должен не есть, не спать, пока всех их не перебьет и не вырежет на груди каждого покойника крест, который и есть знак банды. И никто, кроме членов банды, этим знаком пользоваться не может, а если кто попробует, так мы на него в суд подадим, а попробует еще разок, убьем. И если кто-нибудь из банды раскроет ее секреты, то надо будет перерезать ему горло, а после сжечь его труп и пепел везде развеять, а имя его вычеркнуть кровью из списка разбойников и больше в шайке не упоминать, а проклясть его и забыть навсегда.

Все сказали, что клятва отличная и спросили у Тома, сам ли он ее выдумал – из своей головы? Он ответил, что кое-что выдумал, а остальное взял из книжек про разбойников и пиратов, потому как такая клятва имеется у каждой приличной шайки.

Кто-то сказал, что неплохо было бы вырезать и семьимальчиков, которые наши секреты выдают. Том назвал это хорошей мыслью, достал карандаш и вписал ее в клятву. И тут Бен Роджерс говорит:

– А вот у Гека Финна и семьи никакой нет, чего же мы с ним делать будем?

– Ну, отец-то у него есть, – говорит Том Сойер.

– Отец-то есть, да поди-ка его поищи. Прежде-то он все больше в дубильне пьяным валялся, со свиньями, но теперь его уж больше года как в наших краях не видать.

Обсудили они это дело и совсем уж решили в шайку меня не принимать, говоря, что у мальчика должна быть семья или еще кто, кого можно убить, а иначе получится нечестно и несправедливо по отношению к другим членам банды. Придумать, как тут быть, никто не мог, все они зашли в тупик и умолкли. Я чуть не заплакал, но тут меня вдруг осенило, и я предложил им мисс Ватсон – пускай они ее убивают. И все сказали:

– Да, она подойдет. Правильно. Принимаем Гека.

Потом каждый проколол себе булавкой палец, чтобы расписаться кровью, ну и я тоже на той бумажке закорючку поставил.

– А теперь, – говорит Бен Роджерс, – надо решить, чем будет заниматься наша шайка.

– Только разбоем и убийствами, – ответил Том.

– Нет, а делать-то мы чего будем? Дома обчищать или, там, скот угонять…

– Чушь! Угонять скот и прочее это не разбой, а воровство, – говорит Том Сойер. – А мы не воры. В ворах нет настоящего блеска. Мы будем надевать маски, останавливать на дорогах кареты и экипажи, убивать людей и забирать их часы и деньги.

– А убивать обязательно?

– Конечно. Это самое лучшее. Правда, некоторые авторитеты иначе считают, но большинство думает, что лучше всех убивать – кроме тех, кого мы притащим в эту пещеру и будем держать здесь, пока они не выкупятся.

– Выкупятся? Это как?

– Ну, я не знаю. Но обычно разбойники так и поступают. Я об этом в книжках читал, значит, и нам придется то же самое делать.

– Но как же мы делать-то это будем, если не знаем что оно такое?

– Проклятье, да мы просто обязаныделать это и все. Я же тебе говорю, так в книжках написано. Ты что, собираешься против книжек идти и поступать так, как тебе в голову взбредет?

– Говорить-то легко, Том Сойер, но как, бог ты мой, эта публика будет выкупаться, если мы ей ничего объяснить не сможем? Вот что я хотел бы знать. Скажи, как ты это понимаешь?

– Да никак я не понимаю. Ну, может, держать их, пока они не выкупятся, значит держать, пока они не помрут.

– А, ну вот это на что-то похоже. Это ответ. Чего же ты сразу-то не сказал? Ладно, будем держать их, пока они не выкупятся до смерти, хотя так мы с ними мороки не оберемся – они же все наши припасы сожрут и все время будут пытаться сбежать.

– Скажешь тоже, Бен Роджерс! Как же они сбегут, когда мы к ним стражу приставим, готовую пристрелить их, если они хоть пальцем пошевелят?

– Стражу! Ничего себе. Выходит, кому-то придется торчать при них всю ночь и не спать только для того, чтобы следить за ними? По-моему, это дурь. Почему бы просто не взять хорошую дубину да и не выкупить их всех до единого, как только они сюда пожалуют?

– Потому что этого в книжках нет, вот почему. Слушай, Бен Роджерс, ты хочешь все делать как положено – или не хочешь? Скажи. Ты полагаешь, люди, которые книжки пишут, не могут правильное от неправильного отличить, так что ли? Полагаешь, что тыих учить будешь? Нет уж, сэр, давайте-ка выкупать всех как следует.

– Да ладно. Я не против, но, по-моему, это все-таки глупо. Слушай, а женщин мы тоже убивать будем?

– Знаешь, Бен Роджерс, если бы я был таким невеждой, как ты, я бы вообще помалкивал. Женщин убивать, надумал тоже! Да такого ни в одной книжке не встретишь. Женщин следует приводить в пещеру и обходиться с ними, как положено воспитанному паиньке, а после они в тебя влюбляются и домой нипочем уходить не хотят.

– Ну, если так, я не против, только опять же не понимаю, на черта это нужно. Этак у нас скоро в пещере протолкнуться негде будет от женщин да от тех, кто дожидается, когда его черед выкупаться придет, – а разбойникам куда деваться прикажешь? Ну ладно, рассказывай дальше, я больше ничего не скажу.

К этому времени маленький Томми Барнс заснул, а когда мы его разбудили, испугался, заплакал и сказал, что хочет домой, к маме, а бандитом больше быть не желает.

Все стали смеяться над ним, обзывать плаксой, а он взъерепенился и заявил, что вот пойдет сейчас и расскажет всем про наши секреты. Но Том дал ему пять центов, чтоб он помалкивал, а после сказал, что сейчас мы все разойдемся по домам, а на следующей неделе опять соберемся и ограбим кого-нибудь да убьем хоть пару человек.

Бен Роджерс сказал, что каждый день ему из дома выбираться будет трудно, он только по воскресеньям может, и потому предложил в следующее воскресенье и начать, но остальные мальчики сказали, что по воскресеньям заниматься такими делами – грешно, чем этот разговор и закончился. Все согласились, что хорошо бы нам было сойтись как можно скорее и назначить день для разбоя, а после выбрали Тома Сойера атаманом шайки, Джо Харпера его главным подручным и отправились восвояси.

На навес я вскарабкался и в окно моей комнаты влез еще до рассвета. Новая одежда моя была вся в глине и свечном сале, а сам я устал, как собака.

  Глава III. Мы садимся в «секрет» и нападаем на А-рабов

Ну ладно, утром мне здорово досталось от старой мисс Ватсон – за одежду. А вдова ругаться не стала, просто очистила ее от сала и глины и уж такая была печальная, что я решил пока что вести себя получше, если удастся. Потом мисс Ватсон завела меня в чулан и стала молиться, да только ничего не вымолила. Она сказала, что, если я буду молиться каждый день, то получу все, о чем попрошу. Куда там. Я уж пробовал. И даже получил как-то раз леску для удочки, но без крючков. А на фига она мне без крючков-то? Я помолился и насчет крючков, раза три, а то четыре, но без толку. Тогда я попросил мисс Ватсон за меня попробовать, и она обозвала меня дураком. Почему я дурак, она не сказала, а сам я, как ни ломал голову, этого не понял.

И как-то раз я ушел в лес и долго сидел там, обдумывая все это. Я себе так говорил: если каждый может получить все, о чем он молится, почему же тогда дьякон Винн не вернул себе деньги, которые потерял, когда свининой торговать взялся? Почему вдова не вернет серебряную табакерку, которую у нее сперли? Почему мисс Ватсон хоть немного жирка не нарастит? Нет, говорю я себе, ерунда это все. Ну, пошел я к вдове, рассказал ей, что надумал, а она сказала, что молящийся может получить только «духовные дары». Чего это такое, я не понял, и она объяснила – я должен помогать ближним, делать для них все, что в моих силах, с утра до вечера блюсти их интересы, а о себе и вовсе не думать. А ближние, как я понимаю, это и мисс Ватсон тоже. Я снова пошел в лес, опять посидел, подумал-подумал, но так и не понял, какой от этого прок будет – ближним, оно конечно, а мне-то? – и решил больше на этот счет не беспокоиться, пусть все идет, как идет. Вдова, бывало, позовет меня к себе и давай рассказывать о промысле Божием – слушаешь ее, просто слюнки текут; а на следующий день мисс Ватсон как начнет рассуждать о том же самом, так все и испортит. В общем, мне стало ясно, что промыслов этих два, и тот, который у вдовы, предлагает грешнику хорошие шансы, а вот если за него возьмется промысел мисс Ватсон, то все – пиши пропало. Обдумал я это и решил, что лучше буду держаться вдовьего промысла, – я, правда, так и не смог взять в толк, что уж он такого наживет, промысел-то этот, если начнет обо мне заботиться, я же вон какой невежественный, и бессовестный, и непослушный.

Папаши моего никто уж больше года не видел и меня это устраивало, я с ним вообще больше дело иметь не хотел. Он же только и знал, что лупить меня, если, конечно, трезвый был и если я ему в руки давался, – я ведь, когда он в городе объявлялся, сразу в лес удирал. Ну вот, и примерно в то время его нашли утонувшим в реке, милях в двенадцати выше города, так мне сказали. То есть, все думали, что это он, потому как утопший был в точности его роста, весь в лохмотьях и с длиннющими волосами, в общем, вылитый папаша. Другое дело, что по лицу его ничего сказать было нельзя – он столько времени пробыл в воде, что от лица ничего, почитай, не осталось. Говорили, что он плыл по реке этим самым лицом кверху. Короче, выудили его и закопали на берегу. Однако радовался я недолго, потому как вспомнил то, что всегда хорошо знал: утопленник, если он мужчина, лицом кверху плыть ну никак не может, только книзу. И я сообразил, что никакой это был не папаша, а вовсе утопленница в мужском платье. И мне снова стало не по себе. Я рассудил так, что рано или поздно, а мой старик объявится, хочу я того или не хочу.

Месяц примерно мы проиграли в разбойников, а потом я ушел из шайки. И другие мальчики тоже. Никого мы не ограбили, никого не убили, одно притворство и больше ничего. Выбегали из леса, налетали на свинопасов или на женщин, которые ехали на рынок в телегах со всякими овощами, да и из тех ни одной к себе не увели. Том Сойер называл свиней «слитками», а репу и прочее «самосветами», и мы забирались в пещеру и хвастались нашими подвигами, рассказывали, сколько народу перебили да на скольких наши метины оставили. Но я что-то не видел, какая нам от этого прибыль. Как-то раз Том послал одного мальчика бегать по городу с горящей головней, которую Том называл «боевым кличем» (то есть знаком, что разбойникам следует собраться вместе), а после сказал, что получил от своих лазутчиков секретное донесение – дескать, назавтра в Пещерной лощине станет становищем целая орава испанских купцов и богатых А-рабов, а с ними будет две сотни слонов, да шесть сотен верблюдов, да больше тысячи «бьючных» мулов и все они будут нагружены брильянтами, а охраны у них все-то четыре сотни солдат, и стало быть, мы засядем в «секрет», так он сказал, всех их поубиваем и сорвем здоровенный куш. Он велел нам наострить мечи, начистить пистолеты и вообще изготовиться. Он даже на телегу с репой ни разу не напал, не заставив нас первым делом мечи заострить да пистолеты начистить, хотя мечи у нас были из реек и метловищ, а их остри хоть до посинения, ни фига они лучше не станут. Я вообще-то не верил, что нам удастся расколотить такую кучу испанцев и А-рабов, но мне охота было взглянуть на верблюдов со слонами, поэтому на следующий день, в субботу, я, как миленький, сидел со всеми в «секрете», и мы, получив сигнал, выскочили из леса и понеслись вниз по склону горы. Да только никаких испанцев с А-рабами там не оказалось – и слонов с верблюдами тоже. Всего-навсего, пикник воскресной школы, и тот для первоклашек. Налетели мы на них, разогнали детишек по всей лощине, и захватили  добычу: несколько булочек с вареньем – ну, правда, Бену Роджерсу все же досталась тряпичная кукла, а Джо Харперу сборник гимнов и религиозная брошюрка. А тут еще откуда ни возьмись учительница выскочила, так что мы всю добычу побросали и дали деру. Брильянтов я ну никаких там не увидел, так Тому Сойеру и сказал. Но он ответил, что брильянтов там было хоть завались – и испанцев с А-рабами тоже, и слонов и прочего. «Чего же мы их тогда не увидели?» – спросил я. А Том сказал, что, если бы я не был таким неучем и прочитал книжку, которая называется «Дон Кихот», так сразу все понял бы и никаких вопросов не задавал. Сказал, что во всем виноваты заклинания. Дескать, и сотни солдат там были, и слоны, и сокровища, и прочее, однако наши враги, он их магами назвал, обратили все это в воскресную школу – просто по злобе. Я сказал, ладно, тогда нам надо изловить этих магов. А Том обозвал меня олухом.

– Да маг, – говорит  он, – может вызвать прорву джиннов и они тебя в лапшу изрубят, ты и «мама-папа» сказать не успеешь. Они же все ростом с дерево, а толщиной в церковь.

– Ладно, – говорю, – а положим, мы разживемся джиннами, которые нампомогать будут, – смогут они эту прорву расколошматить?

– Как это ты ими разживешься?

– Не знаю. Теже их как-то добывают.

– Ну, те, – те трут старую жестяную лампу или железное кольцо, вот джинны сразу и сбегаются – с громом, молниями и клубами дыма, – и чего им не прикажешь, все тут же и сделают. Им, знаешь ли, ничего не стоит целую дроболитную башню из земли с корнем выдрать и треснуть ею по башке директора воскресной школы – да и вообще кого угодно.

– А кто ж это их сбегаться-то заставляет?

– Как это, кто? Тот кто лампу трет или кольцо. Они рабы того, кто владеет кольцом или лампой, и делают все, что он им велит. Велит построить дворец в сорок миль длиной из одних брильянтов и наполнить его до крыши жевательной резинкой или чем он захочет, а заодно уж притащить из Китая дочь императора, чтобы он на ней женился, и они обязаны все это выполнить, да еще и до того, как солнце взойдет. Мало того: они обязаны твой дворец по всей стране таскать, куда тебе только захочется, понял?  – Ну ладно, – говорю я, – только, по-моему, простофили они, эти твои джинны, – могли бы и дворец прикарманить, и собой вот так вот вертеть не позволять. Больше того, будь я одним из них, послал бы я этого проходимца с лампой в Иерихон загнал, вместо того, чтобы бросать все мои дела да мчаться к нему, как только он ее потрет.

– Скажешь тоже, Гек Финн. Да ты просто обязанявляться к нему, если он ее потер, хочешь – не хочешь.

– Да? Это когда я ростом с дерево, а толщиной, как церковь? Ладно, явлюсья к нему, но только, спорим на что хочешь, а он у меня в два счета залезет на самое высокое дерево, какое найдется в округе.

– Какую ты чушь несешь, Гек Финн, просто уши вянут. Тебе, по-моему, ничего втолковать нельзя – болван-болваном.

Дня два или три я все это обмозговывал, а после надумал сам проверить, правду Том говорил или нет. Разжился старой жестяной лампой и железным кольцом, ушел в лес и тер их там, тер, пока не вспотел, как индеец, и все прикидывал, какой я дворец построю, да как его продам; но так ничего и не добился, никакие джинны ко мне не прискакали. И я решил, что вся эта ерунда – очередное вранье Тома Сойера. Я так понимаю, что сам-то он верил и в А-рабов, и в слонов, ну а у меня на этот счет другое мнение. Самая что ни на есть воскресная школа, пробу негде ставить.

  Глава IV. Пророчество волосяного шара

Ну и вот, прошло месяца три или четыре, зима была в самом разгаре. Я чуть не каждый день ходил в школу, читать выучился и даже писать немного, а таблицу умножения вызубрил аж до шестью семь тридцать пять – правда, дальше у меня дело не пошло, да, думаю, и не пойдет, проживи я хоть целую вечность. Вообще я в этой самой математике никакого смысла не вижу.

Поначалу у меня от школы просто с души воротило, но мало-помалу я начал к ней привыкать. Если совсем уж невтерпеж становилось, я ее прогуливал, а на следующий день меня, понятное дело, пороли и это шло мне на пользу, как-то так встряхивало. В общем, чем дольше ходил я в школу, тем легче мне становилось. И к порядкам в доме вдовы я тоже стал привыкать, не так уж они меня теперь и донимали. Жить под крышей и спать в кровати штука, конечно, нелегкая, но я, пока холода не наступили, удирал иногда в лес и отсыпался там по-человечески, отдыхал. Старая жизнь нравилась мне куда больше, однако я понемногу свыкался с новой и, в общем, понял, что и она тоже ничего себе. Вдова говорила, что я делаю успехи – медленно, но верно, – что у меня это неплохо получается. Что ей за меня не стыдно.

И вот, как-то утром опрокинул я за завтраком солонку. Хотел я побыстрее схватить щепотку соли и бросить ее через левое плечо, чтобы невезение отвести, но тут встряла мисс Ватсон и соль мне взять не позволила. «Убери руки, Гекльберри, – говорит, – не можешь ты не насорить!» Вдова за меня заступилась, да ведь добрым словом злую судьбу не отвадишь, уж я-то знаю. Вышел я после завтрака из дому перепуганный, просто до дрожи, и все гадал с какой стороны меня стукнет и чем. От некоторых напастей увернуться, худо-бедно, а можно, но тут был не тот случай, так что я и не рыпался – просто брел нога за ногу, приуныв, да по сторонам озирался.

Ну, дошел я по парку до высокого дощатого забора, перебрался через него – там для этого ступеньки такие были устроены. А утром снежок выпал, с дюйм примерно, и я увидел на нем чьи-то следы. Кто-то поднялся от карьера, постоял немного у перелаза, а после пошел вдоль забора. Странно – стоял-стоял человек, а в парк так и не сунулся. Я собрался было пройтись по следам, но сначала нагнулся, чтобы получше их рассмотреть. В первый-то миг я ничего не увидел, но уж во второй… Крест из гвоздей на каблуке левого башмака, чтобы, значит, чертей отваживать.

Через секунду я уже несся вниз по холму и все оглядывался на бегу, но, правда, так никого и не увидел. И очень скоро оказался в доме судьи Тэтчера. А тот и говорит:

– Что-то ты совсем запыхался, мой мальчик. Тебе нужны твои проценты?

– Нет, сэр, – отвечаю я, – а что, есть проценты?

– О да, вчера вечером поступили, за полгода – больше ста пятидесяти долларов. Для тебя это целое состояние. Знаешь, давай-ка я присоединю их к шести тысячам, а то ведь, если ты их возьмешь, так потратишь ни на что.

– Нет, сэр, – говорю, – не хочу я их тратить. Не нужны они мне – и шесть тысяч тоже не нужны. Я хочу, чтобы вы их себе взяли, хочу вам их отдать – вместе с шестью тысячами.

Он удивился. Не мог понять, что на меня нашло. И говорит:

– Постой, мой мальчик, что ты этим хочешь сказать?

Я говорю:

– Пожалуйста, не задавайте мне никаких вопросов, просто возьмите деньги, ладно?

А он говорит:

– Совсем ты меня с толку сбил. С тобой случилось что-нибудь?

– Прошу вас, возьмите деньги, – говорю я, – и ни о чем не спрашивайте – тогда мне врать не придется.

Он некоторое время вглядывался в меня, а потом говорит:

– Ага-а! Кажется, понял. Ты хочешь продатьмне все, чем владеешь, – продать, а не отдать. Очень правильная мысль.

Потом он написал что-то на листке бумаги, перечитал написанное и говорит:

– Ну, так; видишь, тут сказано: «за вознаграждение». Это значит, что я купил у тебя твои деньги и заплатил за них. Вот тебе доллар, получи. И распишись вот тут.

Я расписался и ушел.

У Джима, негра мисс Ватсон, был волосяной шар размером с добрый кулак – Джим добыл его из бычьего сычуга и гадал по нему. Говорил, что в шаре засел дух, который все на свете знает. Ну и я тем же вечером пошел к нему и сказал, что папаша мой вернулся, – это ж я его следы на снегу видел. И мне хотелось узнать, что он задумал, и надолго ли здесь задержится. Джим вытащил волосяной шар, пошептал над ним что-то, потом поднял его повыше и уронил. Шар шлепнулся на пол и откатился примерно на дюйм. Джим попробовал еще раз, и еще – то же самое. Тогда Джим опустился на колени, приложил к шару ухо, прислушался. Без толку – Джим сказал, что шар говорить с ним не хочет. Он, дескать, иногда задаром разговаривать не желает. Я сказал, что у меня есть старый осклизлый четвертак,  поддельный, проку от него все равно никакого, потому что на нем сквозь слой серебра медь проступила, да его и так никому не сбагришь, даже без меди, – уж больно он скользкий, будто салом намазанный, сразу видно, что это за добро. (Насчет выданного мне судьей доллара я решил помалкивать.) В общем, монета, конечно, никудышная, сказал я, но, может, шар ее примет, может, он разницы-то и не заметит. Джим понюхал четвертак, покусал, потер в пальцах и сказал, что знает, как сделать, чтобы шар принял его за настоящий. Надо, говорит, надломить картофелину, засунуть в нее четвертак и оставить там на ночь, а наутро от меди и следа не останется, да и сальным он больше не будет, так что любой человек в городе примет четвертак, не моргнув глазом, а уж волосяной-то шар тем более. Вообще говоря, насчет картофелины я и раньше все знал, да как-то забыл.

Джим засунул четвертак под шар, снова встал на колени, прислушался. И сказал, что на этот раз шар в полном порядке. Сказал, что, если мне охота, он готов все мое будущее рассказать. Я говорю, ну давай. В общем, волосяной шар поговорил с Джимом, а Джим мне все передал. Вот так:

– Ваш отец покамест и сам не знает, что ему делать. То говорит, что уйдет отсюда, а потом говорит – останусь. Вам лучше всего сидеть тихо – пускай старик сам все решит. Вокруг него два ангела крутятся. Один весь белый, аж светится, а другой черный. Белый наставляет его на правильный путь, но, как только наставит, тут же подлетит черный и все дело изгадит. И который, в конце концов, верх возьмет, сказать пока ну никак нельзя. Зато у вас все будет хорошо. Ждут вас в жизни большие горести, но и большие радости тоже ждут. Придется вам и битым быть, и поболеть, но вы каждый раз будете поправляться. И встретятся вам в жизни две женщины. Одна вся такая светлая, а другая черноволосая. Одна богатая, другая бедная. Вы первым делом женитесь на бедной, а уж потом на богатой. Главное, держитесь подальше от воды, не рискуйте собой, потому как вам суждено быть повешенным.

Ладно, зажег я свечу, поднялся в мою комнату, а там папаша сидит – собственноличной персоной.

  Глава V. Папаша начинает новую жизнь

Я быстро закрыл дверь, повернулся к нему – ну, точно, он самый, папаша. Всю жизнь я его боялся, уж больно часто он меня дубасил. Думал, и теперь со страху помру, однако уже через минуту понял, что ошибся, то есть, понял после первого, как говорится, потрясения, от которого у меня дух перехватило, потому что уж больно неожиданно он появился, а после, гляжу, – не боюсь я его, и все тут.

Лет ему было около пятидесяти, на эти годы он и выглядел. Волосы долгие, спутанные, сальные и на лицо свисают, а за ними глаза поблескивают – так, точно он в кустах сидит. И все сплошь черные, без седины, как и длинные, взлохмаченные бакенбарды. А в лице ни кровинки – то есть, там, где его вообще видно, лицо-то; белое оно было, но не как у человека с очень белой кожей, а как у больного, до того белое, что взглянешь на него и мурашки по коже бегут – белое, точно квакша, точно рыбье брюхо. Ну а одежда – сплошные отрепья. Сидел он, положив ногу на ногу, башмак на той, что сверху лежала, давно разодрался, два пальца наружу торчали, и он ими этак пошевеливал время от времени. А шляпа его на полу валялась – старая черная войлочная шляпа с широкими полями и продавленным, точно дно старой кастрюльки, верхом.

Я постоял, глядя на него, он посидел, на меня глядя и легонько покачиваясь вместе со стулом. Потом я поставил свечу на пол и только тут заметил, что окно поднято, значит он сюда по навесу залез. Оглядывал он меня, оглядывал, а потом и говорит:

 – Какой ты весь расфуфыренный, это ж надо. Думаешь, небось, что важной персоной заделался, а?

– Может, думаю, а может, и нет, – отвечаю.

– Ты язык-то попридержи, – говорит он. – Ишь какой спеси набрался, пока меня тут не было. Ну ничего, я из тебя дурь повытрясу. Говорят, ты еще и ученый стал – читать-писать выучился. Думаешь, ты теперь лучше отца, раз он ничего такого не умеет? Так я и этоиз тебя вытрясу. Кто это тебе сказал, будто ты на меня теперь сверху вниз смотреть можешь, а? Кто?

– Вдова. Вдова сказала.

– Вдова, да? А кто сказал вдове, что она имеет право совать нос в дела, которые ее не касаются?

– Никто не говорил.

– Ладно, я ее отучу лезть, куда не просят. А теперь слушай – ты эту свою школу брось, понял? Я им всем покажу, где раки зимуют – научили мальчишку от отца рыло воротить, я, мол, не то, что он, я получше буду. Смотри, поймаю тебя около школы, тебе же хуже будет, слышишь? Да твоя мать и вовсе читать-писать не умела, так и померла. И никто в нашей семье не умел и тоже все померли. Я и сам не умею, а ты, вона, раздулся от важности. Не такой я человек, чтобы это терпеть, понял? Ну-ка, давай, почитай мне, а я послушаю.

Я взял книжку, начал читать что-то про генерала Вашингтона, про войны. Он с полминуты слушал, а потом как даст ручищей по книжке, она и полетела через всю комнату. И говорит:

– Ну так. Читать ты умеешь. А я было не поверил, когда ты сказал. Теперь слушай: чтоб я этого чванства больше не видел. Не потерплю. Я за тобой послежу, умник, и если поймаю возле школы, шкуру спущу. Ты у меня ахнуть не успеешь, как я тебя в правильную веру обращу. Надо ж, послал бог сыночка!

Потом он взял со стола синюю с желтым картинку, изображавшую коров и с ними мальчика, и говорит:

– А это что такое?

– Это мне за хорошую учебу выдали.

Папаша разодрал картинку пополам и говорит:

– Я тебе кой-чего получше выдам – плетью из воловьей кожи.

Тут он примолк, только под нос себе бурчал что-то, просидел так с минуту, а после и говорит:

– Выходит, ты у нас теперь фифа надушенная, так что ли? У тебя и кровать с простынками, и зеркало, и даже ковер на полу, а родной отец пускай, значит, со свиньями дрыхнет в старой дубильне. Послал бог сыночка. Ничего, я из тебя эту спесь вышибу. Ишь, важный какой стал, да еще и разбогател, говорят. Это как же?

– Врут они все, вот как.

– Ты, это, не забывай, с кем разговариваешь. Я терпел-терпел, да надо ж и меру знать, – так что ты мне не дерзи. Я уж два дня как в городе, тут только и разговоров, что про твое богатство. И внизу по реке мне тоже про него рассказывали. Я потому и вернулся. Завтра отдашь мне эти деньги – они мне нужны.

– Нет у меня денег.

– Врешь. На них судья Тэтчер лапу наложил. А ты их забери. Они мне нужны.

– Я ж говорю, нет у меня денег. Спросите у судьи Тэтчера, он вам то же самое скажет.

– Ладно, хорошо. Я спрошу. Он у меня мигом раскошелится или я не знаю, что сделаю. Ну-ка, говори, сколько у тебя сейчас в кармане лежит. Давай все сюда.

– Только один доллар, и я хотел…

– Очень мне интересно знать, чего ты хотел – а ну, вытаскивай!

Отобрал он у меня монету, куснул ее, чтобы проверить, настоящая ли, а потом сказал, что пойдет в город виски купить, а то у него, дескать, весь день во рту ни капли не было. А когда вылез на навес, сунул голову обратно в окно и обругал меня за то, что я спеси набрался и нос от него ворочу; и только я решил, что он ушел, как папаша опять в окно вставился и сказал, чтобы я помнил насчет школы, потому как он сядет около нее в засаду и, если я эту дурь не брошу, то вздует меня.

На следующий день он напился, пошел к судье Тэтчеру, обругал его по всякому и потребовал, чтобы судья отдал ему деньги, а тот не отдал, и папаша заявил что отсудит их.

Судья с вдовой сами пошли в суд – просить, чтобы меня отобрали у папаши и отдали кому-нибудь из них на попечение, однако судья у нас был новый, только что назначенный, и старика моего совсем не знал; он сказал, что судам не следует лезть в такие дела и разрушать семьи, что ему не хочется разлучать ребенка с отцом. В общем, пришлось вдове с судьей Тэтчером эту затею оставить.

Папаша до того обрадовался, что прямо места себе не находил. Сказал, что если я не добуду ему денег, так он меня до смерти запорет. Я занял у судьи Тэтчера три доллара, папаша забрал их, напился и чуть не до полуночи колобродил по всему городу – ругался, орал, вытворял бог знает что и бил в жестяную сковородку; ну его и упрятали в кутузку, а на следующий день суд засадил его туда на неделю. Однако папаша сказал, что ондоволен, что он своему сыну голова и еще покажет ему,почем фунт лиха.

А когда его из тюрьмы выпустили, новый судья заявил, что намерен сделать из него человека. Привел он папашу в свой дом, одел во все чистое, усадил завтракать со своей семьей, и обедать, и ужинать тоже, в общем принял, что называется, как родного. А после ужина судья долго толковал с ним об умеренности, так что мой старикан расплакался и сказал, что был дураком, который пустил свою жизнь псу под хвост, но уж теперь он начнет жить заново и станет человеком, за которого никому краснеть не придется, и надеется, что судья поможет ему, не станет смотреть на него свысока. Судья сказал, что готов обнять его за такие слова и сам расплакался, и жена его тоже; а папаша заявил, что никто его раньше не понимал, и судья сказал, что верит этому. Ну, мой старик начал объяснять, что для падшего человека сочувствие – первое дело, а судья с ним согласился, и оба они еще немножко поплакали. А когда пришло время спать ложиться, папаша встал, протянул перед собой руку и говорит:

– Посмотрите на нее, джентльмены и все леди; коснитесь ее и пожмите. Это рука, которая была рукой свиньи, но больше она не такая, теперь это рука человека, который начал новую жизнь и скорее умрет, чем вернется к старой. Поимейте в виду эти слова и не забывайте – это я их сказал. Теперь это рука чистая, пожмите ее, не бойтесь.

Ну, они ее, конечно, пожали друг за дружкой, все, кто там был, и каждый пустил слезу. А жена судьи даже поцеловала ее. Потом мой старик дал обет нипочем больше не пить, – судья все за ним записал, а папаша под этим делом крестик поставил. А после этого его отвели в прекрасную комнату для гостей, да только ночью на него жуткая жажда напала, так что он вылез на крышу веранды, спустился с нее по столбу, обменял свой новый костюмчик на бутыль дешевого пойла, влез обратно и от души повеселился; а когда стало светать, он, пьяный, как сапожник, снова полез на крышу, сверзился с нее и сломал руку, да еще и в двух местах – и уж было замерз там до смерти, но после рассвета кто-то на него наткнулся. А когда они пошли взглянуть на комнату для гостей, оказалось, что по ней плавать можно – был бы лот, чтобы глубину промерять.

Судья здорово обиделся. Сказал, что, как он себе понимает, моего старика если и можно исправить, то только хорошим зарядом картечи, а другого способа он, судья, не видит.

  Глава VI. Папаша сражается с Ангелом Смерти

Ну вот, старик мой довольно скоро поправился и опять принялся за свое. Первым делом он затеял судиться с судьей Тэтчером, чтобы тот ему деньги отдал, а следом взялся за меня, пытаясь отвадить от школы. Пару раз он меня изловил и отколошматил, но я все равно продолжал ходить туда и научился увиливать от него и удирать. Раньше-то меня в школу не шибко тянуло, но теперь я решил, что буду ходить в нее исправно – папаше на зло. Суд не спешил – походило на то, что до разбирательства дела они там и вовсе никогда не дойдут, так что я время от времени занимал у судьи два-три доллара и отдавал их, чтобы избежать взбучки, папаше. Получив деньги, он каждый раз напивался, а напившись, каждый раз куролесил по всему городу и его каждый раз сажали в тюрьму. Папашу это устраивало – самая подходящая для него была жизнь.

Он все время слонялся вокруг дома вдовы Дуглас и, в конце концов, она сказала папаше, что если он это дело не оставит, ему придется несладко. Ну, тут уж он совсем взбеленился. Заявил, что покажет всем, кто Геку Финну хозяин. И как-то весной выследил меня, изловил и увез в ялике на три мили вверх по реке, а там пересек ее и высадился на лесистом иллинойском берегу, в таком месте, где не было никакого жилья, а только одна сложенная из бревен хижинка стояла в лесу, да в таком густом, что найти ее, не зная, где она, было никак невозможно.

В ней он меня и держал все время, не давая никакой возможности сбежать. Мы жили в старой лачуге, дверь папаша всегда на замок запирал, а ключ прятал на ночь под подушку. У него было ружье – спер где-то, так я понимаю, – и мы охотились, ловили рыбу, тем и жили. Время от времени, он уходил на три мили вниз, к переправе, и там обменивал рыбу и дичь на виски, а после приносил его домой, напивался и приятно проводил время, лупцуя меня. Вдова, в конце концов, выяснила, куда я заподевался, и прислала одного человека, чтобы тот попробовал меня забрать, но папаша шугнул его, пригрозив ружьем, да я в с скором времени и привык к такой жизни, все в ней было хорошо – кроме побоев.

Жизнь была неспешная, приятная – лежишь день-деньской да покуриваешь – или рыбку ловишь и никаких тебе учебников. Прошло два месяца с лишком, одежда моя вся изодралась, запачкалась, а я перестал даже понимать, что уж мне так нравилось у вдовы – там и умываться надо было, и есть с тарелки, и причесываться, и ложиться по часам, и вставать по ним же, и с книжкой какой-нибудь ко мне вечно приставали, да еще старая мисс Ватсон меня все время пилила. Возвращаться туда я больше не хотел. Ругаться я у вдовы почти разучился, потому как ей это не нравилось, а тут опять начал, – папаша ничего против не имел. В общем, с какой стороны ни взгляни, жизнь в лесу была самая что ни на есть приятная.

Другое дело, что папаша приладился дубасить меня ореховой палкой, и вот это сносить было трудно. У меня уже вся спина рубцами покрылась. Да он еще и уходил слишком часто и всякий раз запирал меня в хижине. Однажды запер и исчез аж на три дня. Ужас как мне было одиноко. Я даже решил, что он утонул и теперь мне отсюда не выбраться. Ну, перепугался, конечно. И сказал себе, что надо придумать какой-то способ бегства. Я уже много раз пытался найти лазейку наружу, да все не получалось. Окно у нашей хибары было такое, что в него и собака не протиснулась бы. По дымоходу я тоже вылезти не мог, он был слишком узким. Дверь толстая, сколоченная из крепких дубовых досок. Папаша усердно следил за тем, чтобы, уходя, не оставлять в лачуге ни ножа, ни еще чего-нибудь – я ее, наверное, раз сто всю обшарил, только этим и занимался, потому как больше мне время скоротать было нечем. Однако в те три дня я, наконец, кое-что нашел – старую, ржавую ножовку без ручки, засунутую кем-то между одним из стропил и дощатой крышей. Смазал я ее и принялся за работу. В глубине лачуги, прямо за столом, висела прибитая к стене старая конская попона, не позволявшая ветру, когда он задувал в щели между бревнами, гасить свечу. Я залез под стол, приподнял попону и начал отпиливать кусок бревна, достаточно толстого, чтобы я мог пролезть в дыру, которую выпилю. Работа была, конечно, долгая, однако я почти уж закончил ее, когда услышал в лесу выстрел папашиного ружья. Я быстренько устранил все следы моих трудов, опустил попону и спрятал пилу, а тут и он явился.

Настроение у него было паршивое – как, впрочем, и всегда. Он сказал, что побывал в городе и все там идет из рук вон плохо. Его адвокат уверяет, что сможет выиграть дело и отсудить деньги, нужно только, чтобы процесс, наконец, начался, однако существует множество способов отсрочить его, и судья Тэтчер все их знает. А еще он сказал, будто ходят разговоры о другом процессе, насчет того, чтобы отобрать меня у папаши и отдать под опеку вдовы и, если верить этой болтовне, на сей раз так оно и случится. Это меня здорово напугало, потому как я вовсе не хотел возвращаться к вдове, снова влезать в тесный костюмчик и становиться цивилизованным, как они это называют, человеком. Ну, тут старик мой начал ругаться и обложил дурными словами вся и всех, кого смог припомнить, а потом обложил, чтобы уж наверняка никого не пропустить, по второму разу, и кончил тем, что охаял всех скопом, в том числе и тех, кого он не знал по имени, и потому, когда добирался до одного из них, говорил просто – как его там – и шел дальше.

Папаша заявил, что еще посмотрит, как это вдова заполучит меня. Он, дескать, будет держать ухо востро и, если кто попытается заявиться сюда и шутки с ним шутить, так он знает милях в семи-восьми отсюда местечко, в котором спрячет меня, и пусть они тогда ищут хоть до упаду, все равно ни черта не найдут. И от этого мне тоже стало не по себе, но всего на минуту: я решил, что дожидаться здесь, пока он это проделает, не стану.

Старик велел мне сходить к ялику, перенести в лачугу то, что он привез. В ялике лежал мешок с кукурузной мукой, фунтов на пятьдесят, здоровенный кусок копченой грудинки, патроны, четырехгалонная бутыль виски, старая книга и две газеты, – это чтоб пыжи делать, – и немного пакли. Я выгрузил все это на берег и присел отдохнуть на носу ялика. Посидел, подумал, и решил, что, удирая, прихвачу с собой ружье и лески и укроюсь в лесу. На одном месте подолгу оставаться не буду, а стану бродить по округу, все больше ночами, кормиться охотой да рыбалкой и забреду так далеко, что ни папаша, ни вдова нипочем меня не отыщут. Я так увлекся этими мыслями, что про время и думать забыл – пока не услышал, как папаша орет, интересуясь, заснул я или утоп.

Перетащил я все в лачугу, а тут и стемнело. Пока я готовил ужин, папаша пару раз приложился к бутылке и вроде как разогрелся, и снова начал рвать и метать. В городе он напился, ночь провел в канаве, так что смотреть на него было одно удовольствие. Ну, вылитый Адам, только что вылепленный из глины. Обычно, когда виски ударяло ему в голову, он принимался обличать правительство, то же самое произошло и теперь.

– Правительство, называется! Да вы посмотрите, на что оно похоже, ваше правительство. Закон у них, видишь ли, такой есть, чтобы у человека сына отбирать – родного сына, на которого он столь трудов положил, столько сил и денег потратил, чтобы его вырастить. Да, а когда он, наконец, воспитал сына, чтобы тот, значит, работать мог, чтоб заботился об отце, дал ему отдохнуть, тут сразу закон этого сына – хвать! И этоправительство? Пустое место, вот что это такое! Ихний закон принимает сторону судьи Тэтчера, помогает ему не подпускать меня к моей же собственности. Что он делает ваш закон, а? Берет человека, у которого шесть тысяч долларов в банке лежат, если не больше, и засовывает его в развалюху вроде этой, и заставляет носить одежду, в которой и свинья-то постыдилась бы на люди выйти. И они называют это правительством! Иди, добейся от такого правительство, чтобы оно твои законные права соблюдало. Меня иногда так и подмывает уехать из этой страны навсегда, бросить ее на произвол судьбы, и все. Да, я им так и сказал, прямо в лицо судье Тэтчеру сказал. Меня многие слышали, все подтвердят. Говорю: да я за два цента бросил бы вашу поганую страну и больше к ней близко не подошел бы. Так и сказал. Вы посмотрите на мою шляпу, говорю, если ее можно назвать шляпой, – сверху вся драная, а поля ниже подбородка свисают, это разве шляпа? Да если б я печную трубу на башку напялил, и то красивее вышло бы. Смотрите, смотрите, говорю, вот какую шляпу носит человек, который был бы в этом городе богаче всех, если б ему позволили свои права отстоять.

– Да уж, отменное у нас правительство, лучше некуда. Ну вот сам посуди. Был там у них один свободный негр из Огайо – мулат, почти такой же белый, как мы с тобой. Рубашку он носил такую белую, каких ты и не видел, и шляпа у него была самая роскошная, во всем городе не нашлось бы человека, который так хорошо одевался, да он еще и золотые часы на цепочке носил, и трость с серебряным набалдашником, а сам весь седой такой, – ну, первейший набоб во всем штате, чтоб его! И что ты думаешь? Уверяли, будто он профессор в колледже и на всяких языках говорит, и все не свете знает. Но и это не все. Мне сказали, что у себя дома он даже голосоватьможет. Я чуть не упал. И думаю, куда катится эта страна? Как раз день выборов был, я бы и сам пошел, проголосовал, если бы не выпил малость, так что меня ноги не держали, но уж когда мне сказали, что в этой стране есть штат, в котором какому-то ниггеру голосовать разрешается, я раздумал. Сказал, не буду больше голосовать, никогда. Прямо так и сказал, меня все слышали, вот пропади она пропадом, эта страна, а я до конца моих дней голосовать больше не буду, и точка. А видел бы ты, какой этот негритос спокойный был да наглый, я как-то шел ему навстречу, так он мне и дорогу-то нипочем не уступил бы, кабы я его не отпихнул. Ну я и говорю тамошнему народу: почему этого ниггера до сих пор с аукциона не продали, хотел бы я знать? И что мне, по-твоему, ответили? А его, говорят, нельзя продать, пока он в нашем штате полгода не проживет, а он сюда только недавно приехал. Вот тебе и пример. Все говорят, правительство, правительство, а оно свободного негра продать не может, пока он не проживет в одном штате полгода. Правительство, а? оно называет себя правительством, и все считают его правительством, да оно и само думает, что правительство и есть, а ведь сидит, сложа руки, целых шесть месяцев, и не может взять пронырливого, вороватого, растреклятого свободного ниггера в белой рубашке, да и…

Папаша до того распалился, что уж и не смотрел, куда его ноги несут, ну и напоролся на бочонок с солониной, и полетел вверх тормашками, да еще и обе голени зашиб, так что остаток своей речи он произносил с большой горячностью, осыпая проклятьями ниггера и правительство, хотя и бочонку тоже доставалось, время от времени. Папаша скакал по лачуге сначала на одной ноге, потом на другой, держась сначала за одну, потом за другую голень, а после вдруг как замахнется левой ногой, да как даст бочонку здоровенного пинка. Ну, это он не подумавши сделал, потому что как раз на этой-то ноге у него башмак и порвался и два пальца наружу торчали, и теперь уж папаша взвыл так, что у меня волос дыбом встал, ей-богу, а он повалился на пол и катался в грязи, обхватив руками ступню, а уж слова орал такие – куда там прежним. Он после и сам так говорил. Дескать, слышал он старика Сауберри Хагана в лучшие его дни, так папаша уверял, что и того ухитрился перещеголять. Но это он, я думаю, малость перехватил.

После ужина папаша снова взялся за бутыль, сказав, что этого виски ему хватит на две хороших выпивки и одну белую горячку. Такое у него было присловье. По моим прикидкам, примерно за час он должен был напиться в дымину и тогда я смог бы либо ключ у него стянуть, либо дыру в стене допилить – одно из двух. Папаша пил, пил и, наконец, повалился на свое одеяло,  однако удача мне так и не улыбнулась. Он не то чтобы заснул, а впал в забытье. Вздыхал, стонал, дергался – и так долгое время. В конце концов, меня самого сон начал морить, глаза стали слипаться, и я заснул, сам не заметив как, оставив свечу гореть на столе.

Не знаю, долго ли я проспал, но только разбудил меня жуткий вопль. Смотрю: папаша с одичалым видом мечется по хижине и про каких-то змей орет. Вроде как, они по его ногам вверх ползут, а потом он как подпрыгнул, да как завизжал, дескать, одна его в щеку цапнула – хоть я никаких змей на нем и не видел. Тут он начал бегать по хижине кругами, подвывая: «Уберите ее! Уберите! Она мне шею грызет!». Таких безумных глаз я еще ни у кого не видал. Впрочем, скоро он выдохся и повалился, отдуваясь, на пол, а потом вдруг стал кататься по нему, да так быстро, и отшвыривать все, что ему подворачивалось, и бить по воздуху кулаками, и хвататься за него, визжа, что его черти скрутить хотят. Ну и опять устал, и полежал немного, постанывая. А там и вовсе стих и не издавал больше ни звука. Я слышал, как далеко в лесу ухают совы да волки воют, тишина стояла какая-то совсем уж страшная. А папаша полежал-полежал в углу, а после сел и начал вслушиваться, склонив голову набок. И говорит, да тихо так:

– Топ-топ-топ, это покойнички; топ-топ-топ, за мной пришли, а только я с ними не пойду. Вот они, вот! Не трогайте меня, не надо! Уберите руки – ой, какие холодные,  – уйдите! Оставьте несчастного в покое!

Тут он встал на четвереньки, побегал немного, прося оставить его в покое, потом накрылся с головой одеялом, заполз под старый сосновый стол, все еще умоляя не трогать его, и вдруг как заплачет. Даже сквозь одеяло слышно было.

Ну, правда, под столом он недолго просидел. Выскочил наружу, вид самый дикий, и тут я ему на глаза попался – ну, он на меня и набросился. Гонял, размахивая складным ножом, кругами, называл Ангелом Смерти и орал, что вот он меня сейчас убьет и больше я за ним приходить не буду. Я просил его перестать, кричал, что я Гек, но он только смеялся, да таквизгливо, и ревел, и ругался, и все гонялся за мной. Один раз я проскочил у него под рукой, но он успел вцепиться сзади в мою куртку, – я уж подумал, что тут-то мне и конец придет, но все-таки вывернулся из куртки, только тем и спасся. Вскоре он опять утомился, плюхнулся на пол спиной к двери и сказал, что отдохнет минутку, а там уж меня и убьет. Потом сунул под себя нож, объявил, что вот он сейчас малость поспит, сил наберется, и тогда посмотрим, чья возьмет.

Ну и заснул, быстро. Я подождал, потом взял старый продавленный стул, залез на него, стараясь, чтоб вышло как можно тише, и снял со стены ружье. Сунул в дуло шомпол –  проверить, заряжено ли, – положил ружье на бочонок с репой, дулом к папаше, а сам уселся за бочонком и стал ждать, когда папаша зашевелится. И как же медленно и тихо тянулось время.

  Глава VII. Как я надул папашу и смылся

– Вставай! Что это тебе в голову взбрело?

Я открыл глаза, поозирался, пытаясь понять, где нахожусь. Уже и солнце взошло, а я все еще крепко спал. Папаша стоял надо мной, вид у него был недовольный, больной. Он говорит:

– Ты зачем ружье взял?

Я понял, что о своих вчерашних подвигах он ничего не помнит, и сказал:

– В дверь кто-то ломился, вот я и сел в засаду.

– А меня чего не растолкал?

– Так я попробовал, не вышло, я вас даже с места сдвинуть не смог.

– Ну ладно. Хватит лясы точить, сходи-ка, посмотри, нет ли на закидушках рыбы на завтрак. Я тут задержусь на минутку.

Он отпер дверь, и я побежал на берег реки. А там увидел, что по реке плывут, посверкивая корой, ветки деревьев и все такое, это значит вода начала прибывать. И подумал, как хорошо было бы оказаться сейчас в городе. Июньский паводок всегда мне удачу приносил, потому что, когда вода поднимается, по ней какая только древесина ни плывет – бревна от плотов, иногда целая дюжина бревен, еще связанных – только и дела остается, что вылавливать их да продавать лесным складам или лесопилке.

Я прошелся вверх по берегу, поглядывая одним глазом, не появился ли папаша, а другим – не принесет ли вода чего-нибудь полезного. И очень скоро увидел челнок, да такой красивый – футов в тринадцать-четырнадцать длиной и идет по воде шустро, что твоя утка. Я прямо в одежде прыгнул с берега в воду, как лягушка, и поплыл к челноку. Я, правда, думал, что в нем залег кто-нибудь, люди часто так делают, простаков дурачат – подплывет такой к лодке, ухватится за борт, а хозяин вскочит и ну хохотать. Но на этот раз ничего подобного не произошло. Челнок унесло откуда-то паводком, тут и сомневаться не приходилось, и я забрался в него, и погреб к берегу. Гребу и думаю: старик обрадуется, увидев эту штуковину, она, небось, долларов десять стоит. Однако, когда я подошел к берегу, папаши видно еще не было, так что я завел челнок в закрытое со всех сторон ивами и диким виноградом устье ручья и мне пришла в голову новая мысль: чем удирать в лес да ноги трудить, спущусь-ка я по реке миль на пятьдесят и устрою там постоянный лагерь.

До лачуги от этого места было рукой подать и мне все время казалось, что сюда мой старик идет, и все же, челнок я спрятать успел, а выглянув из-за ив, увидел папашу, который стоял на тропе и целился в какую-то птицу. Стало быть, ничего он не заметил.

Когда он подошел ко мне, я уже старательно тянул из воды закидушку. Он малость поругался на то, что я копаюсь, однако я сказал, что свалился в реку, это меня и задержало. Я же понимал, он заметит, что я весь мокрый, расспрашивать начнет. В общем, сняли мы с донок пяток сомов и вернулись в лачугу.

Прилегли мы вздремнуть после завтрака, оба же усталые были, и я все думал: вот если бы мне удалось изобрести чего-нибудь такое, что отбило бы и у папаши, и у вдовы охоту  искать меня, то это было бы куда вернее попыток убраться подальше, прежде чем меня хватятся, потому как мало ли что со мной может случиться, понимаете? Однако я так ни до чего и не додумался, но тут папаша поднялся, чтобы выдуть еще один бочонок воды, да и говорит:

– Если тот малый снова начнет шнырять тут, ты разбуди меня, слышишь? Он сюда не с добром приходил. Я его застрелю. Непременно разбуди меня в следующий раз, понятно?

И тут же снова захрапел, но эти-то его слова и подали мне мысль, в которой я так нуждался. Ладно, говорю я себе, уж теперь-то я так все устрою, что никому и в голову не придет меня разыскивать.

Около двенадцати мы встали и прошлись по берегу. Вода поднималась быстро и несла много всякого деревянного сора. Спустя какое-то время показался кусок плота – девять связанных вместе бревен. Мы запрыгнули в ялик и подтянули их к берегу. Потом пообедали. Любой другой подождал бы до вечера, посмотрел бы, не принесет ли река еще чего, но это было не в папашином стиле. Девяти бревен ему хватило за глаза и теперь он спешил поплыть в город и продать их. Так что около половины четвертого он запер меня и отчалил на ялике, за которым тянул на буксире бревна. Я рассудил, что к ночи он не вернется. Подождал, пока он отплывет подальше, вытащил пилу и принялся за работу. Папаша еще и до другого берега не добрался, а я уже вылез в дыру; он и его бревна едва различались вдали, точно соринка на воде.

Я взял мешок с кукурузной мукой, отволок его к спрятанному челноку, раздвинул ветки и плети винограда и уложил в него мешок, а следом оттащил грудинку и бутыль с остатками виски. Потом забрал из хижины весь кофе, сахар и все патроны; и бумагу для пыжей тоже; и ведерко, и сделанную из тыквы бутылочку; ковшик забрал и жестяную кружку; и пилу, и два одеяла, и сковородку с длинной ручкой, и котелок, в котором мы кофе варили. Забрал лески, спички – вообще все, что хотя бы один цент стоило. Обчистил нашу лачугу так, что любо-дорого. Мне и топор не помешал бы, да топор у нас был только один, он в поленнице лежал, а я уже знал, что его придется оставить. Последним, что я утащил из лачуги, было ружье.

Снуя туда-сюда через дыру и вытаскивая всякие вещи, я здорово утрамбовал  почву около нее и теперь постарался скрыть это, да и опилки заодно, засыпав все землей. Потом вставил обратно выпиленный кусок бревна, подпер его двумя камнями, и еще один снизу подсунул, потому что как раз в этом месте бревно изгибалось кверху и до земли малость не доставало. Тот, кто не знал, что бревно выпилено, уже с пяти-шести футов ничего не заметил бы, опять же, стена-то была задняя, так что вряд ли вокруг нее кто-нибудь шастать стал бы.

От лачуги к челноку все сплошь трава шла, поэтому следов я особых не оставил. Я побродил вокруг, приглядываясь, постоял на берегу, оглядел реку. Никого. И я, прихватив ружье, углубился немного в лес, думал пару птиц подстрелить, но тут увидел поросенка. В этой глуши свиньи, сбежавшие с ферм, дичают быстро. Я подстрелил бедолагу и отнес его к хижине.

А после взял топор и принялся за дверь. И обухом по ней молотил, и рубил, в общем, потрудился от души. Потом затащил в хижину поросенка, прислонил его к ножке стола, рубанул топором по шее и положил на землю, чтобы кровь стекла – я говорю, на землю, потому что пол в хижине был земляной, хоть и твердый, никаких тебе досок. Ну вот, следом я взял старый мешок, набил его камнями покрупнее – не доверху, потому как мне же его тащить предстояло, – и поволок прямо от поросенка, через дверь, по лесу и к реке, а там бросил мешок в воду, он сразу и потонул. Теперь хорошо видно было: что-то тут волокли. Жаль, не было со мной Тома Сойера, он такие штуки любит и уж наверняка придумал бы парочку заковыристых подробностей. В подобных делах за Томом никому не угнаться.

Ну а под занавес выдрал я у себя немного волос, вымазал топор в крови, прилепил волосы к обуху и бросил топор в угол. Потом завернул поросенка в куртку, – чтобы кровь на землю не капала, – отошел вниз по реке подальше от дома и забросил его в реку. И тут мне в голову еще один фокус пришел. Я направился к челноку, достал из него мешок с мукой и пилу, и оттащил их в хижину. Там я поставил мешок на прежнее место и продрал в нем снизу небольшую дыру – пилой, потому как ножей и вилок у нас не водилось, – папаша, когда он стряпал, обходился складным ножом. А после отнес мешок по траве на сотню, примерно, ярдов к мелкому озеру, которое лежало за ивами к востоку от дома, – ширины в нем было миль пять и все оно заросло камышом, а осенью на него тучи уток слетались. С другого края озера от него отходила не то заболоченная протока, не то ручей, эта штука тянулась куда-то на многие мили – уж не знаю куда, но только не к реке. Мука понемногу сыпалась из мешка – получилась ведущая к озеру дорожка. Я рядом с ней еще и папашино точило бросил, вроде как его кто-то случайно обронил. А у озера стянул дырку в мешке веревочкой, чтобы мука больше не высыпалась, и отнес его вместе с пилой к челноку.

Уже темнело, я малость отплыл на челноке вниз, под свисавшие с берега ивы и стал дожидаться восхода луны. Челнок я накрепко привязал к одной из ив, а сам поел немного и лег на его дно – покурить и придумать, что делать дальше. И говорю себе: они пройдут по следам мешка с камнями до реки и начнут обшаривать дно, искать мое тело. А еще по мучному следу пройдут, к озеру, и от него по ручью, чтобы найти грабителей, которые убили меня и утащили все из хижины. В реке они, кроме моего трупа, ничего искать не станут. Да и это им скоро надоест, так что они и думать обо мне забудут. Ну и отлично, значит, я могу остановиться, где захочу. Остров Джексона мне вполне подойдет – я его довольно хорошо знаю, люди туда никакие не заглядывают. А ночами я смогу приплывать с него в город, смотреть что там да как и тянуть что плохо лежит, если, конечно, нужда появится. Самое для меня подходящее место – остров Джексона.

За день я подустал и потому опомниться не успел, как заснул. А проснувшись, целую минуту пытался понять, где это я. Сижу, оглядываюсь по сторонам, даже испугался немного. Потом вспомнил. Мне казалось, что ширины в реке – несколько миль. Луна светила так ярко, что я мог сосчитать тихо скользившие в сотнях ярдов от берега черные сплавные бревна. Тишина стояла мертвая; час, похоже, был поздний, да он и пах, как поздний. Ну, вы понимаете, о чем речь, – я просто не знаю, какими словами это сказать.

Я позевал, потянулся и уж собрался отвязать челнок и отправиться в путь, как до меня долетел по воде какой-то звук. Я прислушался. И очень скоро понял, что это. Унылый, мерный перестук, издаваемый в тихую ночь уключинами весел. Я вгляделся сквозь ветви ив – да, вот он, ялик, через реку идет. Сколько в нем людей, сказать было невозможно. Он шел в мою сторону, а когда оказался на одной линии со мной, я понял, что человек в нем всего один. Не папаша ли, думаю, вот уж кого не ждал. Течение снесло ялик ниже меня, однако он, подойдя поближе к берегу, начал подниматься по тихой воде и вскоре прошел так близко, что я мог бы дотянуться до него ружьем. Ну так вот, это папаша и был– да еще и трезвый, судя по тому, как он веслами работал.

Времени я терять не стал. В следующую минуту челнок мой уже летел, держась в тени берега, вниз по реке, тихо, но быстро. Проплыв так мили две с половиной, я выгреб на четверть мили к середине реки, потому что скоро должна была показаться пристань переправы, и меня могли заметить с нее и окликнуть. Я затесался среди плывущих бревен, лег на дно челнока и предоставил его самому себе. Лежал, отдыхал, покуривал трубку да в небо глядел, а в нем ни облачка. Когда лежишь в лунную ночь на спине, небо кажется таким глубоким, я этого раньше и не знал. И как далеко разносится в такую ночь звук по реке! Я слышал, как люди разговаривают на пристани, слышал что они говорят – каждое слово. Один сказал, что дело идет к длинным дням и коротким ночам. Другой ответил, что эта, как он понимает, будет не из самых коротких, – и все расхохотались, а он повторил эти слова еще раз, и все снова захохотали, а после разбудили кого-то из своих, и пересказали ему весь разговор, и снова загоготали, но, правда, разбуженный с ними смеяться не стал, а коротко рявкнул что-то и попросил не лезть к нему. Первый сказал, что хорошо бы пересказать эту шуточку его старухе, ей понравится, хотя он в свое время и не такое отмачивал. Потом кто-то заметил, что времени уже около трех и что больше недели рассвета им, похоже, ждать не придется. А затем разговор стал уходить от меня все дальше, дальше, и слов я больше не различал, только бормотание, да временами смех, но, казалось, совсем уж далекий.

Ну, выходит, я отплыл сильно ниже пристани. Сел, смотрю: вот он, остров Джексона, мили на две с половиной ниже меня, лесистый, встающий из воды посреди реки, большой, темный и грузный, точно пароход, на котором погашены все огни. От отмели в самом его начале и следа не осталось, вся под воду ушла.

Добрался я до него быстро. Пулей пронесся мимо верхушки острова, такое сильное там было течение, но затем выбрался на тихую воду и высадился на его иллинойской стороне. Вошел в знакомую мне глубоко врезавшуюся в берег заводь – чтобы попасть в нее, пришлось раздвигать ветви ив, – и привязал челнок в таком месте, что с воды его никто углядеть не смог бы.

Я пересек остров, вышел на верхнюю его оконечность, присел на бревно и стал вглядываться в огромную реку, в сплавной лес на воде, в городок, до которого было отсюда три мили, в три-четыре его огонька. Примерно в миле от меня шел сверху огромный плот, в середине его горел фонарь. Я смотрел, как он ползет вниз, а когда плот почти поравнялся со мной, раздался мужской голос: «Ей на корме! Рули направо». Я расслышал эти слова так ясно, как будто их произнесли рядом со мной.

Небо уже понемногу серело. Я зашел поглубже в лес и вытянулся на земле – соснуть перед завтраком.

  Глава VIII. Как я пожалел Джима, сбежавшего от мисс Ватсон

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко, и я решил, что времени сейчас – часов восемь. Я лежал на траве, в прохладной тени, размышляя о том, о сем, чувствуя себя отдохнувшим и довольным. Солнечный свет пробивался сквозь пару прогалин в листве, но, по большей части, под окружавшими меня большими деревьями стоял мрачноватый полумрак. Проникавший сквозь листву свет осыпал землю яркими пятнышками, они чуть покачивались, показывая, что вверху дует легкий ветерок. Две белки сидели на ветке ближайшего дерева и что-то лопотали, поглядывая на меня с большим дружелюбием.

Лежать было так удобно, что меня одолела страшная лень – ни вставать, ни завтрак готовить мне ничуть не хотелось. Я было опять задремал, но тут мне показалась, что по реке, сверху, до меня долетел звук – «бум!». Я приподнялся, оперся на локоть, стал прислушиваться и очень скоро звук повторился. Тут уж я вскочил, подобрался поближе к берегу, выглянул из-за кустов и увидел далеко вверху клуб дыма, стелившийся по воде почти вровень с переправой. Увидел я и шедший вниз по реке набитый людьми пароходик. И сразу сообразил, что это значит. «Бум!» С борта пароходика сорвался новый клуб дыма. Понимаете, это они палили над водой из пушки, чтобы заставить всплыть мой труп.

Ну, тут на меня, конечно, сразу голод напал, а костер-то развести я не мог – он же дымить будет, а ну как его с пароходика заметят. Поэтому я просто сидел, смотрел на пушечный дым, слушал выстрелы. Река тут была примерно в милю шириной, а летними утрами она всегда красива, так что я довольно приятно проводил время, наблюдая за поисками моих останков, только есть очень хотелось. Ну вот, и вдруг мне пришло в голову, что они же должны по воде хлеб с вложенной в него ртутью пускать, потому что такой хлеб всегда останавливается над тем местом, где утопленник на дне лежит. Ладно, говорю я себе, надо бы посмотреть, вдруг какая булка мимо меня поплывет, уж я дам ей возможность меня найти. Перешел я на иллинойский берег острова, удачи поискать, и она мне улыбнулась. Мимо проплывал здоровенный каравай, я почти зацепил его длинной палкой, да нога соскользнула и каравай поплыл дальше. Я, понятное дело, встал там, где течение ближе всего к острову подходит – уж на это-то мне ума хватило. Недолгое время погодя еще один каравай приплыл, и этот я выловил. Вытряхнул из него катышек ртути и впился в хлеб зубами. Ох и вкусный он был, наверное, пекарь его для себя испек, – не то что какая-нибудь жалкая кукурузная лепешка.

Нашел я в кустах местечко поудобнее, сел там на бревно, уплетая хлеб и следя за пароходом, и очень всем был довольный. И вдруг мне в голову мысль одна стукнула. Я так понимаю, говорю я себе, что вдова, или священник, или еще кто молились, чтобы этот хлеб нашел меня, – ну и пожалуйста, он нашел. Выходит, что-то в этой штуке все-таки есть – в молитве-то, если конечно ее вдова или священник возносит, а вот моя ни в какую не доходит, стало быть, молиться только праведникам смысл и имеет.

Запалил я трубку, сижу, курю, на пароходик смотрю. Он сплывал по течению, и я сообразил, что, когда он подойдет поближе, мне удастся разглядеть, кто стоит на его палубе, – он же пройдет там, где караваи проплывали. И, как только пароходик приблизился к острову, я загасил трубку, побежал к месту, в котором хлеб выловил, и залег на берегу за упавшим деревом. У него развилка была, вот через нее я и смотрел.

Скоро показался пароходик и шел он так близко к острову, что с него можно было доску на берег перекинуть и сойти. И кто только на его палубе ни стоял. И папаша, и судья Тэтчер, и Бекки Тэтчер, и Джо Харпер, и Том Сойер, и его старенькая тетя Полли, и Сид, и Мэри, и еще много всякого народу. Все они обсуждали убийство, но тут капитан говорит:

– Теперь смотрите внимательно, здесь течение ближе всего к берегу подходит, тело могло выбросить где-то и тогда оно застряло в кустах у кромки воды. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Ну, мне на это особо надеяться как-то не хотелось. Все умолкли, перегнулись через перила чуть ли не над моей головой, вглядываются. Я-то их видел как на ладони, а они меня нет. А капитан вдруг крикнул: «От борта!», и пушка выпалила прямо мне в физиономию, так что я оглох от грохота, и почти ослеп от дыма, и вообще решил, что меня до смерти убило. Кабы пушку зарядили ядром, был бы им труп, который они так искали. Впрочем, я быстро сообразил, что даже не ранен, ну и слава богу. Пароходик проплыл мимо и скрылся из глаз за изгибом острова. Я слышал, как время от времени бухает его пушка, все дальше и дальше от меня, а через час, примерно, буханье смолкло. Длины в острове было три мили, и я подумал, что они добрались до его конца и прекратили поиски. Ан нет. Пароходик развел пары, обогнул остров и пошел вверх по течению с миссурийской стороны, продолжая палить из пушки. Я перебрался туда, понаблюдал за ним. Проплыв вдоль всей длины острова, он стрелять перестал и повернул к миссурийскому берегу, к городу.

И я понял, что дело в шляпе. Никто меня больше искать не станет. Я вытащил все мое имущество из челнока и разбил в гуще леса вполне приличный лагерь. Соорудил из двух одеял что-то вроде палатки, чтобы вещи от дождя укрывать. Поймал сома, вспорол ему пилой брюхо, и перед самым закатом развел костер и поужинал. А после забросил донку, чтобы у меня и к завтраку рыба была.

Когда стемнело, я покурил у костра, всем довольный; но мало-помалу стало мне что-то не по себе, и я пошел на берег, посидел там, слушая, как плещет вода, считая звезды и проплывавшие мимо бревна и вглядываясь в медленно ползшие плоты, а после отправился спать. Это самый хороший способ скоротать время, когда тебе одиноко, – вроде совсем уж тоска к горлу подперла, а заснешь – и нет ее.

Так прошли три дня и три ночи. Неотличимые – все время одно и то же. А потом я решил осмотреть остров. Я же его, можно сказать, владелец, все здесь мое, значит обязан знать, где тут что – хотя, на самом-то деле, мне просто время не на что было потратить. Нашел я уйму земляники, свежей, только-только созревшей; еще зеленый летний виноград и малину, тоже зеленую, и едва завязавшуюся ежевику. Ладно, думаю, в свое время все в дело пойдет.

Ну вот, бродил я, бродил по густому лесу, пока не решил, что почти уж дошел до нижней оконечности острова. Я был с ружьем, но не стрелял, я его на всякий случай прихватил, для обороны; ну и дичь какую-нибудь подстрелить думал, когда поближе к моему лагерю окажусь. И вдруг я едва не наступил на здоровенную такую змею, и она заскользила в траве и цветах, а я погнался за ней, думал ее пристрелить. Бежал очертя голову и внезапно влетел прямиком в кострище, еще дымившееся.

Сердце мое подпрыгнуло так, что едва легкие не пробило. Задерживаться я в том месте, да по сторонам озираться не стал, а взвел курок и на цыпочках побежал прочь оттуда. Время от времени останавливался на секунду – там, где листва была погуще, прислушивался, однако так пыхтел с перепугу, что ничего услышать не мог. Пробегу еще немного и снова прислушаюсь, ну и так далее. Если мне попадался на глаза пень, я его первым делом за человека принимал; если наступал на какой-нибудь сучок, то чувствовал себя так, точно кто-то отломал половину моего дыхания и себе забрал, а мне оставил половинку покороче.

В общем, до лагеря моего я добрался не так чтобы очень большим храбрецом, у меня просто-напросто поджилки тряслись; но я сказал себе: давай-ка, не дури. Перетащил все барахло в челнок, чтобы оно никому на глаза не попалось, затоптал костер и пепел вокруг него разбросал, чтобы кострище на прошлогоднее походило, а сам на дерево залез.

Думаю, часа два я на нем просидел, однако и не увидел ничего, и не услышал – хоть мне и казалосьтысячу раз, будто я что-то вижу и слышу. Ну, не век же на дереве сидеть и, в конце концов, я с него слез, но сразу забился в самую чащобу, да и там все время по сторонам озирался. А для прокорма у меня только и было, что ягоды да остатки завтрака.

К ночи я совсем оголодал. И потому, когда стемнело, а луна еще не взошла, я повел челнок от острова к иллинойскому берегу – примерно на четверть мили от места моей стоянки. Там я забрался поглубже в лес, состряпал себе ужин и уж совсем было надумал залечь здесь на ночь, как вдруг слышу, вроде бы копыта постукивают, и говорю себе: лошади какие-то идут, – а следом и голоса людей слышны стали. Я торопливо перетащил все обратно в челнок и, крадучись, вернулся в лес, выяснить, что там делается. Крался я совсем не долго, потому что скоро услышал мужской голос:

– Давайте где-нибудь здесь и остановимся, если найдем подходящее место, а то лошади совсем измотались. Осмотритесь-ка вокруг.

Продолжения я дожидаться не стал, а вернулся к челноку, оттолкнул его от берега и поплыл, стараясь грести потише. Вернулся на старое место и решил, что спать буду в челноке.

Да только не больно-то мне спалось. Сначала заснуть не мог, мысли всякие в голову лезли. А потом то и дело просыпался, оттого, что кто-то меня за загривок хватал – вернее, так мне казалось. Так что от сна мне большого проку не было. И в конце концов, сказал себе: нет, это не жизнь; надо выяснить, кто тут еще есть на острове; а не выясню, так в конец изведусь.

Ну, взял я весло, отплыл на пару шагов от берега и пустил челнок по течению, держась в тени деревьев. Луна уже сияла вовсю, за краем тени было светло, как днем. Прошло около часа, тишина вокруг стояла мертвая, все беспробудно спало. Так я доплыл почти до нижнего края острова. Задул, рябя воду, прохладный ветерок – верный признак того, что ночь почти на исходе. Я одним гребком развернул челнок, он уткнулся носом в берег, а я взял ружье и пошел к опушке леса. Войдя в него, я опустился на упавший ствол и сидел, вглядываясь сквозь листву в небо и в реку. Луна уже сдавала свою вахту, на реку опускалась мгла. А недолгое время спустя я различил над деревьями проблески бледного неба и понял, что начинается день. Тогда я встал, подхватил ружье и пошел туда, где видел кострище, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Поначалу мне не везло, никак я это место отыскать не мог. Но, наконец, углядел за деревьями проблеск костра и направился к нему, осторожно и медленно. И скоро подошел так близко, что увидел лежавшего на земле человека. Ни капельки мне это не понравилось. Голова его, обернутая одеялом, только что не в самом костре лежала. Я присел на корточки футах в шести от спящего, за кустами, и ждал, не сводя с него глаз. Уже занимался серенький день. Скоро он зевнул, потянулся, стянул с себя одеяло – смотрю: да это же Джим, негр мисс Ватсон! Сами понимаете, как я обрадовался. Ну и говорю:

– Здорово, Джим!

И выхожу из кустов.

Он как подскочит, как вытаращится на меня. А потом упал на колени, сжал перед собой ладони и говорит:

– Не губи меня, не надо! Я привидениев отродясь не обижал. И покойников всегда от души любил, делал для них все, что мог. Иди себе обратно в реку, там твое место, а старого Джима не трогай, он тебе всегда другом был.

Ну, я довольно быстро втолковал ему, что никакой я не покойник. Но как же я радовался, что встретил Джима. Все-таки без людей оно как-то тоскливо. А что он донесет, где я прячусь, я не боялся, – так ему и сказал. В общем, я ему много чего нарассказывал, а он только сидел, смотрел на меня и молчал. Тогда я и говорю:

– Совсем уже рассвело. Давай завтракать. Разводи костер.

– Что толку его разжигать – землянику да вон те корешки жарить? Хотя у тебя же ружье есть, так? С ним можно разжиться чем-то получше земляники.

– Земляника да корешки? – говорю я. – Так ты только ими и кормился?

– Да чего ж тут еще добудешь-то? – говорит он.

– А давно ты на острове, Джим?

– С ночи после той, в какую тебя убили.

– Да ну, так долго?

– Ну да – так.

– И у тебя никакой еды, кроме этой дряни не было?

– Нет, сэр, никакой.

– Так ты ж, небось, совсем оголодал, разве нет?

– Да, пожалуй, лошадь я съел бы. Думаю, с ней справился бы. А ты давно на острове?

– С той ночи, как меня убили.

– Ишь ты! А ты чем кормился? Хотя, у тебя же ружье. Ну да, ружье. Вещь хорошая. Ладно, иди, подстрели чего-нибудь, а я костер запалю.

Ну, перебрались мы поближе к челноку, и пока Джим разводил на травянистой полянке костер, я притащил туда муку, грудинку, кофе – и кофейный котелок, и сковороду, и сахар, и жестяные кружки, – так что негр мой даже забоялся, потому как решил, что я все это наколдовал. Я поймал порядочного сома, Джим выпотрошил его своим ножом, почистил и зажарил.

Как только завтрак был готов, мы развалились на траве и занялись едой, не дожидаясь, когда она остынет. Джим налегал на нее, что было сил, поскольку к этому дню он чуть уж не помер от голода. Набив животы, мы полежали малость в траве, отдыхая. А после Джим и говорит:

– Но, послушай, Гек, кого ж тогда убили в той лачуге, коли не тебя?

Я объяснил ему как все было, и он сказал, что это умно. Сказал, что до лучшего плана и сам Том Сойер не додумался бы. Тогда и я говорю:

– А ты-то как здесь оказался, Джим, как попал сюда?

Он малость сник и целую минуту промолчал. А потом говорит:

– Может, лучше и не рассказывать.

– Почему, Джим?

– Ну, есть причины. Ты ведь не выдашь меня, Гек, если я тебе расскажу, а?

– Да чтоб я сдох, если выдам.

– Ладно, тебе я верю, Гек. Я… я сбежал.

– Джим!

– Ты только помни, ты сказал, что не выдашь – пообещал мне, Гек.

– Верно, пообещал. Сказал, что не выдам – и не выдам. Честное индейское. Пусть меня назовут последним аболиционистом, пусть презирают – мне без разницы. Никому ни слова не скажу, да я туда все равно возвращаться не собираюсь. Так что, давай, выкладывай, как дело было.

– Да дело-то вот как было. Старая хозяйка – мисс Ватсон – она вечно ко мне придиралась, прямо со свету сживала, но хоть обещала, что в Орлеан не продаст. А только заметил я, что в последнее время вокруг нее торговец неграми увивается, и забеспокоился. Ну вот, и как-то ночью подкрался к двери, а та не совсем прикрыта была, и слышу, старая хозяйка говорит вдове, что думает меня в Орлеан продать, ей и не хочется, да только за меня восемь сотен долларов дают, а перед такой кучей денег ей не устоять. Вдова, та попыталась ее отговорить, но я, Гек, дальше слушать не стал, а тут же дал деру.

– Спустился я с горы, думал пройти по реке повыше и стянуть какой-нибудь ялик, но у реки еще люди толклись, я и спрятался в старой бондарне на берегу, чтобы подождать, когда все угомонятся. Да так всю ночь там и пролежал. Все время вокруг кто-нибудь да шастал. Ну, часов около шести на воде ялики появились, а к восьми-девяти их уже полным-полно было и в каждом только и разговоров насчет того, как твой папаша в город приплыл и рассказывает всем, что тебя убили. Все эти леди и джентльмены туда плыли, посмотреть, где дело было. Кое-кто приставал к берегу, отдохнуть перед тем, как реку пересекать, так что я из их разговоров все про убийство и узнал. И уж так я тебя жалел, Гек, но теперь уже нет, конечно.

– В общем, пролежал я весь день под стружками. Проголодался сильно, но ничего пока не опасался, потому как помнил, что старая хозяйка и вдова собирались прямо после завтрака на молитвенное собрание пойти, значит их целый день дома не будет, да и, опять же, они знали, что я на рассвете скот отгоняю на пастбище, стало быть, до темноты меня не хватятся. А другим слугам не до меня будет – они, стоит хозяйкам за порог выйти, разбегаются кто куда, отдыхать да веселиться.

– Ну вот, а как стемнело, я выбрался на дорогу, которая вдоль реки идет, и прошел по ней мили две или больше до мест, где уже нет никакого жилья. К тому времени я успел придумать, что делать буду. Понимаешь, если бы я попытался пехом удрать, так меня бы с собаками нашли, а если бы спер ялик и переплыл реку, так хватились бы ялика, поняли, что я на другом берегу и стали бы там мой след искать. Я и говорю себе: плот, вот что мне нужно, плот следов не оставляет.

– И тут вижу, огонек на реке появился и ко мне спускается, ну я и бросился в воду, толкаю перед собой бревно, которое река откуда-то принесла, голову стараюсь пониже держать и загребаю против течения, жду, когда оно плот поближе подтащит. А после подплыл к корме плота и ухватился за нее. Ночь была облачная, а скоро и вовсе темно стало. Так что я забрался на плот, лег на бревна. Люди, какие на плоту были, они все в середке его собрались, где фонарь стоял. Вода поднималась, течение было сильное, ну, думаю, этак часам к четырем утра я окажусь миль на двадцать пять ниже города, а как светать начнет, спущусь в воду, подплыву к иллинойскому берегу, да там в лесу и спрячусь.

– Но только мне не повезло. Мы уж почти до острова доплыли, как вдруг, вижу, кто-то идет по плоту в мою сторону, да еще и с фонарем, ну нет, думаю, дожидаться я тебя не стану, – соскользнул в воду и поплыл к острову. Хотел выбраться на него, но никак не мог, берег шибко крутой был. Только у самого конца острова и нашлось подходящее место. Забрался я в лес и решил с плотами больше не связываться, уж очень много на них людей с фонарями. Трубка, махорка да немного спичек они у меня в шапке лежали и не промокли, так что все было путем.

– И все это время ты ни мяса, ни хлеба во рту не держал? Ты бы хоть черепах ловил.

– Поди-ка поймай их. Они ж тут под ногами не вертятся, чтобы их голыми руками хватать, да и камнем черепаху издали не больно-то пришибешь. И потом, как бы я их ночью ловил? А днем мне на берегу маячить не хотелось.

– Ну да, верно. Тебе же приходилось все время в лесу сидеть. А как пушка стреляла, ты слышал?

– Еще бы. Я знал, это они тебя ищут. Я даже видел, как пароход мимо прошел, – из кустов смотрел.

Появились какие-то совсем молоденькие пичуги – пролетят ярд-другой и на землю садятся. Джим сказал, что это к дождю. Сказал, когда цыплята так делают, это точно к дождю, значит и у других птиц то же самое. Я хотел было поймать пару-тройку, но Джим мне не позволил. Говорит, когда отец его здорово заболел, кто-то из детей словил птичку, и бабушка их сказала, что он теперь не жилец, и отец умер.

А еще Джим сказал, что нельзя пересчитывать то, из чего ты обед приготовить надумал, потому что это к несчастью. Это все равно, что столовую скатерть после захода солнца вытряхивать. И что, если у кого есть пчелы, а он вдруг помер, так нужно сказать об этом пчелам до следующего рассвета, иначе они ослабеют, перестанут работать и тоже все перемрут. Джим уверял, что пчелы не жалят только круглых дураков, но я ему как-то не поверил, – я их вон сколько переловил и ни одна меня не ужалила, ни разу.

Про некоторые из этих примет я и раньше слышал, но не про все. А Джим все до единой знал. Или почти все, он сам так сказал. Я говорю – сдается мне, что все они насчет неудач толкуют, а про удачу-то есть хоть одна? Он отвечает:

– Есть-то есть, но очень мало, да и пользы от них никакой. Зачем человеку знать, что ему скоро удача привалит? Чтобы от нее увернуться?

И еще он сказал:

– Если у тебя руки и грудь волосатые, значит быть тебе богачом. Вот от этой приметы еще есть какая-то польза, потому как она далеко вперед глядит. Понимаешь, может, ты сначала долгое время бедняком проживешь и до того тебя это допечет, что ты бы на себя прямо руки наложил бы, кабы не знал, что по этой примете тебя непременно где-то богатство ждет.

– А у тебя, Джим, руки и грудь разве не волосатые?

– Чего ты спрашиваешь-то? Неужто сам не видишь?

– Так почему же ты не разбогател?

– Ну как же, я разбогател один раз и еще разбогатею. У меня однажды четырнадцать долларов было, да я ввязался в куплю-продажу и всего моего состояния лишился.

– И что же ты покупал-продавал, Джим?

– Ну, сначала говядину.

– Какую говядину?

– Живую, какую же еще – скот, понимаешь? Вложил десять долларов в корову. Но только больше я так рисковать деньгами не стану. Корова взяла да и сдохла прямо у меня на руках.

– Выходит, десять долларов ты потерял.

– Потерял, но не все. Около девяти. Шкуру и сало я продал – доллар и десять центов выручил.

– И у тебя осталось пять долларов и десять центов. И что, ты их снова в дело пустил?

– Ну да. У старого мистера Брэндиша есть одноногий негр, знаешь его? Так вот, он открыл банк и говорил всем: кто внесет в банк доллар, тот под конец года получит четыре. Ну, все негры и понесли ему свои деньги, да только какие ж у них деньги? Крупные только у меня и были. Но я захотел побольше четырех долларов получить и сказал, если он мне их не даст, я сам банк открою. А этому негру, понятное дело, пускать меня в бизнес невыгодно было, он говорил, что двум банкам у нас тут делать нечего, ну и сказал, что, если я вложу пять долларов, то он мне под конец года тридцать пять выдаст.

– Я и вложил. Думал и тридцать пять потом обратно вложить, пусть деньги работают. А был один такой негр, Боб его звали, он на реке плоскодонку поймал, а хозяину не сказал, ну я ее и купил, пообещав ему отдать в конце года тридцать пять долларов, и в ту же ночь кто-то ее спер, а на следующий день этот одноногий и говорит: банк лопнул. Так что никто из нас ничего не получил.

– А с десятью центами ты что сделал?

– Да сначала потратить хотел, но тут увидел сон, в котором мне велено было отдать их негру по имени Валаам – все его для краткости Валаамовым Ослом называли, потому что он дурак-дураком, понимаешь? Но, говорили, дурак, да везучий, не то что я, про себя-то я все уже понял. И в том сне мне было сказано: пускай Валаам вложит деньги, куда сам захочет, а мне с того прибыль пойдет. Вот, и Валаам деньги взял, а после услышал в церкви от проповедника, что, дескать, кто дает бедному, тот дает Господу, и что к нему в сто раз больше вернется. Так что Валаам раздал мои десять центов бедным и стал ждать, чего из этого выйдет.

– И что из этого вышло, Джим?

– А ничего не вышло. Как я мои денежки выручить не смог, так не смог и Валаам. Нет уж, больше я деньги никому отдавать не стану, разве что под залог. В сто раз больше вернется, это ж надо! Да мне бы мои десять центоввернуть, я бы уже до смерти рад был.

– Ладно, Джим, не горюй, ты же все равно когда-нибудь разбогатеешь.

– Это верно – да ведь я, считай, уже разбогател. Я теперь сам себе хозяин и за меня восемь сотен предлагают. Отдали бы эти денежки мне, я большего и не просил бы.

  Глава IX. Мертвый дом

Мне хотелось осмотреть одно место в самой середке острова, которое я обнаружил, когда обходил его; мы отправились туда и добрались до него довольно скоро – остров-то был всего три мили в длину и четверть в поперечнике

В том месте возвышался довольно длинный крутой холм или пригорок – футов в сорок высотой. Забрались мы на него не без труда, поскольку крутые бока пригорка были покрыты густыми зарослями. Мы обошли и облазили его сверху донизу и, в конце концов, отыскали большую каменную пещеру – почти под самой верхушкой, на склоне, который смотрел в сторону иллинойского берега. Места в пещере хватало – словно кто-то соединил, разломав стены, две, не то три комнаты, и Джим мог стоять в ней во весь рост. Да и прохладно там было. Джим сказал, что надо бы перенести сюда, не теряя зря времени, все мои вещи, но я возразил, что этак нам придется каждый день лазить то вверх, то вниз.

А Джим ответил, что, если мы хорошо спрячем челнок, а вещи перенесем в пещеру, то сможем прятаться в ней всякий раз, как кто-нибудь заглянет на остров, и никто нас здесь без собак не отыщет. И потом, сказал он, те пичуги предсказывали дождь, не хочу же я, чтобы все мое  имущество промокло?

В общем, вернулись мы к челноку, поднялись по реке к месту, находившемуся вровень с пещерой и перетаскали в нее все вещи. Потом отыскали поблизости местечко, в котором можно было прятать за густыми ивовыми ветвями челнок. А после сняли с крючков несколько рыб, снова поставили закидушки и занялись готовкой.

Вход в пещеру был так широк, что хоть бочку закатывай, а с одной стороны от него имелось небольшое плоское возвышение – самое место для костра. Там мы его и развели, чтобы обед приготовить.

Ну, расстелили мы по полу одеяла, получилось что-то вроде ковра, да на них и поели. Все наши вещи мы сложили у дальней стены пещеры, чтобы они всегда под рукой были. Скоро снаружи потемнело, загремел гром, засверкали молнии, – выходит, правы оказались пичуги. И почти сразу хлынул дождь, да какой – настоящий ливень, – а ветра такого я отродясь не видывал. Хоть грозы летом и часто случаются. Стемнело настолько, что снаружи все выглядело черно-синим, а лило так, что мы даже ближние деревья различали с трудом, точно какую-то паутину ветвей; порывы ветра сгибали деревья, и они показывали нам бледный испод своей листвы, а за каждым порывом налетал сущий шквал, под которым деревья размахивали, будто обезумевшие, ветвями; ну а следом, когда синяя тьма совсем уж сгущалась, – фст! – все заливалось сиянием, и мы различали верхушки деревьев, метавшиеся под грозовым ветром в сотнях ярдов от нас; но через секунду снова становилось темно, как в гробу, и слышался страшный треск, и с неба валились раскаты грома – такие, точно пустые бочонки скатывались по длинной лестнице в преисподнюю и подпрыгивали на каждой ступеньке.

– Вот здорово, Джим, – говорю я. – Век бы здесь просидел и не уходил никуда. Дай-ка мне еще рыбы и кусок горячей лепешки.

– Да, а кабы не Джим, тебя бы здесь не было. Сидел бы сейчас в лесу без обеда, да еще и промокший до костей, вот так-то, голубчик. Цыплята знают, когда дождик пойдет, и птахи лесные, понятное дело, тоже знают.

Река продолжала подниматься дней десять-двенадцать, пока наконец, не накрыла землю. В низинах острова и на иллинойском берегу стояла вода глубиной фута в три, в четыре. С этой стороны острова река разлилась на многие мили, но с другой ширина ее осталась прежней, с полмили, потому что миссурийский берег – это стена высоких утесов.

В дневное время мы плавали на челноке по всему острову. В гуще леса, под листвой, было холодно и темновато, даже если на небе сверкало солнце. Мы юлили между деревьями, хотя кое-где плети свисавшего с них дикого винограда оказывались такими густыми, что нам приходилось сдавать назад и искать другой путь. Ну вот, и на каждом иссохшем, сломанном дереве мы видели зайцев, змей и прочую живность; после того, как вода простояла на острове пару дней, все они стали почти ручными, потому что есть уж очень хотели – можно было подплыть к ним и по спинке погладить, но, правда, не змей с черепахами, те сразу в воду соскальзывали. На нашем пригорке их тоже было хоть пруд пруди. Мы могли бы, если б захотели, настоящим зверинцем обзавестись.

В один из вечеров мы изловили небольшой плот – из девяти бревен, обшитых сверху досками. Ширины в нем было футов двенадцать, длины пятнадцать-шестнадцать, а настил, ровный и крепкий, поднимался над водой дюймов на шесть, на семь. Днем мимо нас проплывали иногда хорошие бревна, но мы за ними не гнались – не хотели попасться кому-нибудь на глаза.

А как-то ночью, перед самым рассветом, – мы в это время вверху острова были, – смотрим, плывет к западному берегу острова каркасный дом. Двухэтажный, сильно накренившийся. Мы подплыли к нему, заглянули в одно из окон второго этажа – ничего не видать, слишком темно. Ну, мы привязали к дому челнок и посидели в нем, ожидая рассвета.

Рассвело быстро, дом еще до окончания острова не доплыл. Мы опять заглянули в окно, разглядели кровать, стол, два старых стула, множество валявшихся по полу вещей, висевшую на стене одежду. Что-то еще лежало на полу в дальнем углу комнаты, что-то похожее на человека. Джим и крикнул:

– Эй, там!

Оно не пошевелилось. Я тоже покричал, а потом Джим говорит:

– Этот человек не спит, он мертвый. Посиди здесь, я залезу, погляжу.

Ну, залез он, подошел к тому человеку, наклонился, оглядел его и говорит:

– Это покойник. Да, точно так, и голый к тому же. Ему кто-то в спину выстрелил. Я так понимаю, он тут дня два или три лежит. Залезай, Гек, только в лицо ему не смотри, уж больно оно страшное.

 Мне не то что в лицо, даже в сторону покойника смотреть не очень-то хотелось. Джим забросал его всяким старым тряпьем, но мог бы и не стараться, я все равно смотреть не стал бы. По полу были раскиданы старые, засаленные карты, валялись бутылки из-под виски, пара масок из черной ткани, а стены были исписаны самыми что ни на есть срамными словами да нарисованными углем картинками. Еще на них висели два старых ситцевых платья, летняя шляпка, какое-то женское исподнее, ну и мужская одежда тоже. Мы кучу всего перетащили в челнок – мало ли что может пригодиться. На полу лежала старая, пестрая соломенная шляпа – по размеру судя, ее какой-то мальчик носил, – я и шляпу прихватил. Была еще молочная бутылка, заткнутая тряпочкой, чтобы ее младенец сосал. Мы и бутылку взяли бы, но она оказалась разбитой. А еще там стояли: старый, обшарпанный сундучок и кожаный ларчик с отломанной крышкой. Оба были открыты и в обоих ничего интересного не нашлось. Судя по тому, как все здесь было разбросано, люди покидали дом второпях, и большую часть своего барахла прихватить не успели.

Потому нам и достались: старый жестяной фонарь, мясницкий нож без черенка, новенький «Барлоу», которого ни в одной лавке дешевле, чем за два четвертака не купишь; жестяной подсвечник, и бутылочка из тыквы, и жестяная кружка, и драное стеганое одеяло, и ридикюль с иголками, булавками, комочком пчелиного воска, пуговицами, нитками и прочей ерундой, и топорик с гвоздями, и перемет толщиной в мой мизинец, с жуткого вида крючками на нем, и рулончик лосиной шкуры, и кожаный собачий ошейник, и подкова, и пузырьки с какими-то лекарствами, но без бирок; а когда мы уже собрались уходить, я нашел вполне сносную скребницу, а Джим старенький скрипичный смычок и деревянную ногу. Ремешки ее  все до одного оторвались, а так хорошая была нога, правда, для меня слишком длинная, а для Джима коротковатая, – мы поискали было вторую, да так и не нашли.

В общем, если все вместе сложить, добыча нам досталась богатая. Ко времени, когда мы отчалили от дома, он успел спуститься на четверть мили ниже острова, да и рассвело уже совсем, поэтому я велел Джиму лечь на дно челнока и накрыл его стеганым одеялом, ведь если бы он просто сидел, кто угодно издали понял бы, что это негр. Я стал грести к иллинойскому берегу и челнок при этом еще на полмили вниз снесло. Однако до тихой прибрежной воды я добрался без приключений, никем не замеченным. И мы спокойно вернулись домой.

  Глава X. К чему приводит баловство со змеиной кожей

После завтрака мне приспичило поговорить насчет того покойника, прикинуть, что могло довести его до такой смерти, но Джим на это не согласился. Сказал, что так недолго и беду накликать, да еще и покойник может к нам прицепиться; дескать, от мертвеца, которого не похоронили, как полагается, только и жди, что он начнет шляться где ни попадя, – другое дело тот, у кого есть удобное, обжитое местечко. Мне его слова показались дельными, так что я говорить об этом больше не стал, но не думать не мог, уж больно хотелось узнать, кто его застрелил да зачем.

 Разобрали мы одежду, которая нам досталась, и нашли спрятанные в подкладке старого, сшитого из конской попоны плаща восемь долларов серебром. Джим сказал, что плащ, видать, краденный, ведь кабы они знали про эти деньги, так плащ не бросили бы. А я сказал, что, сдается мне, они и хозяина плаща тоже прикончили, однако Джим промолчал. Я и говорю:

– Вот ты все время про плохие приметы толкуешь, а помнишь, что ты сказал, когда я позавчера нашел на нашем пригорке змеиную кожу? Что тронуть змеиную шкуру – самый верный на свете способ накликать злую беду. Ну, и где она твоя беда? Посмотри, сколько мы добра добыли, да еще и восемь долларов в придачу. Я бы не отказался, Джим, каждый день в такую беду попадать.

– Не спеши, голубчик, не спеши. Ты особенно-то не радуйся. Будет тебе и беда. Вот попомни мои слова, будет.

И ведь как в воду глядел. Разговор этот произошел у нас во вторник, а в пятницу разлеглись мы после обеда в траве на краю пригорка, полежали, полежали, и тут у нас табачок закончился. Я пошел за ним в пещеру, а там гремучая змея. Ну, я ее убил, свернул в кольцо и положил на одеяло Джима, в самых ногах, вот, думаю, весело будет, когда Джим ее увидит. Но только к ночи я про нее и думать забыл, а Джим, пока я разводил костер, плюхнулся на свое одеяло, а туда уже друг-приятель этой змеи приполз, так он возьми да и цапни Джима.

Тот вскочил, заорал во все горло, а костер уже разгорелся, и первым, что я увидел, была эта пакость, приготовившаяся броситься на Джима еще раз. Я в тот же миг пришиб ее палкой, а Джим схватил папашину бутыль с виски и с первого же захода выдул чуть не половину.

Джим босой был и змея укусила его в пятку. А все из-за меня – забыл я по дурости, что если бросишь где мертвую змею, ее дружок непременно туда приползет и свернется вокруг нее. Джим попросил меня отрубить змее голову и выбросить ее, а после стянуть со змеи кожу и поджарить кусочек змеиного мяса. Я поджарил, Джим съел его и сказал, что это поможет ему поправиться. А еще он попросил взять змеиные погремки и обвязать ими его запястье. Сказал, и это тоже должно помочь. Покончив с этим, я выскользнул из пещеры и забросил обеих змей подальше в кусты – не хотелось мне, чтобы Джим узнал, что это я кругом виноват.

Джим все прикладывался и прикладывался к бутылке, и время от времени вроде как ума лишался, начинал раскачиваться из стороны в сторону, орать чего-то, но каждый раз приходил в себя и опять брался за бутылку. Ступня его здорово распухла, да и нога тоже, однако мало по малу виски его сморило, и я решил, что он поправится, хотя, по мне, так змеиный яд намного полезнее папашиного виски.

Он пролежал четыре дня и четыре ночи. А после опухоль спала и Джим поднялся на ноги. Я решил, что в жизни больше не притронусь к змеиной коже, знаю теперь, чем это кончается. А Джим сказал, что, небось, в следующий раз я ему поверю. И еще он вот что сказал: коснуться змеиной кожи, значит накликать такую большую беду, что для нас она, может, еще и не вся вышла. Сказал, что он лучше тысячу раз посмотрит через левое плечо на молодую луну, чем змеиную кожу тронет. Ну, я, в общем-то, и сам уже так думал, хоть и считал раньше, что взглянуть через левое плечо на молодую луну – самый опрометчивый и дурацкий поступок, какой только можно вообразить. Старый Хэнк Банкер как-то проделал это, да еще и хвастался потом, какой он молодец, а меньше чем через два года полез с пьяных глаз на дроболитную башню, сверзился с нее и расшибся, что называется, в лепешку. Его и похоронили-то не в гробу, а зажатым между двумя амбарными дверьми. Я, правда, своими глазами этого не видел, но так мне рассказывали. Папаша рассказывал. И произошло это из-за того, что он, дурень, вот так вот на луну посмотрел.

Ну и вот, дни шли, река вернулась в берега, и едва ли не первое, что мы сделали, – насадили ободранного кролика на крюк перемета, поставили его и изловили сома величиной аж в человека – шесть футов два дюйма, а весу в нем было больше двухсот фунтов. Понятное дело, вытащить мы его не могли, он бы нас запросто в штат Иллинойс зашвырнул. Поэтому мы просто сидели на берегу и смотрели, как он дергался и рвался, пока не пошел на дно. В животе у него мы нашли медную пуговицу, круглый шар и множество всякой дряни. Шар мы разрубили топориком, смотрим, а в нем катушка. Джим сказал, что она, видать, долго в животе пролежала, коли успела так обрасти и в шар превратиться. В городе мы бы за этого сома хорошие деньги выручили. Там такую рыбу несут на рынок и на вес продают и каждый покупает по куску, – мясо-то у сома белое, как снег, и жарится хорошо.

На следующее утро я сказал, что мне как-то скучно стало, тупею я тут помаленьку, надо бы встряхнуться. Сказал, что, пожалуй, переплыву реку, прокрадусь в город и выведаю, что там творится. Джиму моя мысль пришлась по душе, однако он сказал, что реку мне лучше переплыть в темноте и вообще держать ухо востро. А потом подумал-подумал и говорит: может, тебе стоит подобрать в нашей добыче какую-нибудь подходящую одежду и девочкой переодеться? Это тоже была хорошая мысль. Укоротили мы с ним одно из ситцевых платьев, я подвернул штанины выше колен, влез в него. Джим застегнул сзади крючочки – в самый раз мне это платье пришлось. А еще я напялил летнюю шляпку и завязал ее тесемки под подбородком, так что заглянуть в лицо мне стало не проще, чем в печную трубу. Целый день я практиковался, осваивал новый наряд и понемногу привык к нему, – правда, Джим сказал, что походка у меня какая-то не девчачья и что зря я все время задираю подол и руки в карманы штанов сую. Я принял его слова к сведению и скоро совсем освоился с платьем.

А как только стемнело, отплыл в челноке к иллинойскому берегу.

Пересекать реку я начал неподалеку от переправы, и течение снесло меня к низовой окраине города. Я привязал челнок и пошел вдоль берега. В окне домишки, который долгое время оставался нежилым, горел свет. Я подкрался к окну, заглянул в него. Женщина лет сорока вязала при свете стоявшей на голом сосновом столе свечи. Не знакомая мне женщина – выходит, приезжая, ведь в городе не было человека, которого я не знал бы в лицо. Ну, это мне было на руку, потому как я уже начал побаиваться, что кто-нибудь признает мой голос и разоблачит меня. А эта женщина, если она провела в нашем городке хотя бы два дня, сможет рассказать мне все, что я хочу узнать – и я стукнул в дверь, сказав себе: главное, не забывай, что ты девчонка.

  Глава XI. За нами вот-вот придут!

– Войдите, – сказала женщина, и я вошел. А она говорит: – Возьми стул.

Я присел. Она оглядела меня маленькими, блестящими глазками и спрашивает:

– Ну, и как же тебя зовут?

– Сара Уильямс.

– А где ты живешь? Здесь рядом?

– Нет, мэм. В Хукервилле, в семи милях отсюда вниз по реке. Я оттуда пешком шла и очень устала.

– И проголодалась, я полагаю. Сейчас я что-нибудь найду.

– Нет, мэм, я не голодна. Дорогой на меня такой голод напал, что я зашла на ферму, милях в двух отсюда, так что есть больше не хочу. Я потому так и припозднилась. Матушка моя заболела, а денег у нас нет, да и ничего нет, вот я и иду, чтобы рассказать об этом моему дядюшке, Эбнеру Муру. Матушка говорит, он здесь живет, на верхнем конце города. Вы его знаете?

– Нет, да я пока и никого из здешних не знаю. Я тут еще и двух недель не прожила. До верхнего края города путь не близкий. Ты лучше заночуй у меня. Снимай шляпку.

– Нет, – говорю, – отдохну у вас немного и пойду. Я темноты не боюсь.

Но женщина сказала, что одну меня не отпустит, а вот скоро вернется ее муж, может быть, часа через полтора, и она попросит его проводить меня. А потом принялась рассказывать о своем муже, и о родне, которая живет вверх по реке, и о той, что живет вниз по реке, и о том, что раньше они с мужем были людьми зажиточными, и что не стоило им перебираться в этот город, от добра добра не ищут, – и так далее, и так далее, я уж решил, что зря к ней зашел, ничего я от нее про городские дела не узнаю; но в конце концов, она добралась до моего папаши и до убийства, и я вмиг навострил уши. Она рассказала, как мы с Томом Сойером нашли шесть тысяч долларов (правда, по ее словам выходило – десять), и про папашу рассказала, какой злосчастный он был человек, и про меня, тоже злосчастного, а там и до места, где меня убили, добралась. Я и говорю:

– А кто же это сделал? У нас в Хукервилле про это много разговоров ходило, но только мы не знали, кто убил Гека Финна.

– Ну, я так понимаю, что и здесьмногим тоже хотелось бы узнать, кто его убил. некоторые считают, что сам старый Финн и убил.

– Да что вы… неужели?

– Поначалу почти все так думали. Он и не подозревает, как близок был тогда к виселице. Однако через день все передумали и решили, что это дело рук беглого негра по имени Джим.

– Так ведь он…

Я примолк. Решил, что лучше сидеть тихо и слушать. А она продолжала, даже и не заметив, что я ее перебил:

– Негр сбежал в ту самую ночь, когда убили Гека Финна. Так что за его поимку объявили награду – триста долларов. А заодно и за старика Финна – двести. Понимаешь, утром после убийства он приехал в город, рассказал обо всем, и на пароходе, который труп искал, сплавал, а после вдруг исчез. Его, видишь ли, как раз в тот вечер линчевать собрались, ну, он и дал деру. Вот, а на другой день выяснилось, что и негр тоже сбежал и что в последний раз его видели в десять вечера, совсем незадолго до убийства. Тогда уж, сам понимаешь, все на него думать стали. А на следующий день, когда все только о негре и говорили, возвращается старый Финн, идет к судье Тэтчеру, закатывает скандал, денег требует, чтобы устроить на него облаву по всему Иллинойсу. Судья дал ему немного, так он в тот же вечер напился, и таскался по городу с парочкой очень неприятных на вид чужаков, а потом куда-то запропал вместе с ними. Ну и с тех пор не возвращался, и многие теперь думают, что и не вернется, пока шум не уляжется, что сам же он сына и убил и подстроил все так, чтобы свалить вину на грабителей, а после получить деньги Гека без всякого затяжного суда. Кое-кто говорит, правда, что у него на такое ума не хватило бы, а я себе думаю: ну и ловкач же он. Отсидится где-нибудь с годок, а после вернется – и дело в шляпе. Доказательств-то против него никаких, знаешь ли, нет, а к тому времени все стихнет, вот и получит он деньги Гека, как пить дать.

– Да, наверное. Он же в своем праве. Значит, на негра никто больше не думает?

– Ну нет. Многие думают, что это все же его рук дело. Ну да его скоро поймают, а там прижмут как следует, может, он всю правду и выложит.

– А что, его все еще ищут?

– Ну, ты совсем глупенькая. Разве три сотни долларов что ни день на дороге валяются – бери не хочу? Многие считают, что далеко уйти негр не мог. И я среди них, только вслух об этом не говорю. Несколько дней назад я разговаривала со стариками, мужем и женой, которые тут рядышком живут, в бревенчатом домике, и они обмолвились, что на остров, который лежит немного ниже по течению, остров Джексона, так они его назвали, никто никогда не заглядывает. Я спрашиваю: там что же, и не живет никто? Нет, говорят, никто. Я больше ничего говорить не стала, но призадумалась. Я, видишь ли, почти уверена, что за день-другой до того, видела дымок, который поднимался над верхним краем острова, ну и говорю себе: уж не там ли тот негр и прячется – ну, так оно или не так, а обыскать этот остров стоит. Правда, с тех пор я никакого дыма там не видела, так что, может, он оттуда и ушел, если это был он, однако муж собирается сплавать туда и посмотреть, – а с ним и еще один мужчина. Муж уезжал вверх по реке, а сегодня вернулся, часа два назад, так я ему сразу все и рассказала.

К этому времени мне уже было до того не по себе, что я не мог спокойно сидеть на месте. Ну и решил занять чем-нибудь руки – взял со стола иголку и попытался вдеть в нее нитку. Однако ничего у меня не вышло – уж больно сильно руки тряслись. А женщина вдруг умолкла, – я поднял на нее глаза и вижу, она смотрит на меня с большим любопытством и слегка улыбается. Я положил иголку с ниткой на стол и, сделав вид, что меня сильно заинтересовал ее рассказ – да так оно и было, – сказал:

– Триста долларов это большие деньги. Вот бы у моей матушки такие были. Значит, ваш муж прямо нынче ночью туда и отправится?

– Ну да. Он пошел в город с тем мужчиной, о котором я говорила, чтобы раздобыть лодку и попробовать занять у кого-нибудь ружье. А после полуночи оба поплывут на остров.

– Может, им стоит дождаться рассвета, днем-то все лучше видно.

– Это верно. Но днем ведь и негру все лучше видно, так? После полуночи он, скорее всего, уже спать будет, и они смогут спокойно обшарить лес, поискать костер, если негр его разжигает, а костер, опять же, в темноте проще найти.

– Об этом я не подумала.

Женщина продолжала с любопытством вглядываться в меня, и мне стало совсем неспокойно. А она вдруг спрашивает:

– Как, ты сказала, тебя зовут, милочка?

– М… Мэри Уильямс.

Я тут же сообразил, что, вроде бы, раньше назвался не так – не Мэри, а Сарой, – и отвел взгляд в сторону; мне стало казаться

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.

Поделиться впечатлениями
Источник: http://knigosite.org/library/read/89855


Закрыть ... [X]

Все стихи Евгения Евтушенко на одной странице Пословицы их значение хорошую речь хорошо и слушать

Как будто под кожей кто-то есть Плохие симптомы у котят Кошка Кот Котенок
Как будто под кожей кто-то есть «Приключение Гекльберри Финна» читать
Как будто под кожей кто-то есть Николай Никулин. Воспоминания о войне
Как будто под кожей кто-то есть «Есть, молиться, любить» читать
Как будто под кожей кто-то есть К чему снится Иголка во сне - m
Как будто под кожей кто-то есть Cached
Как будто под кожей кто-то есть Quot;Стильная Одежда" " - контакты, товары, услуги, цены
Как будто под кожей кто-то есть «Сонник Змея приснилась, к чему снится во сне Змея»
Как будто под кожей кто-то есть Афоризмы, цитаты, высказывания великих людей про Общество
Вязаные спицами пинетки работа Марагриты Декупаж любимых туфель. Обсуждение на LiveInternet - Российский Сервис Детский портал Солнышко для детей и любящих их Залысины у кошки: возле ушей, причины появления и методы Как разобраться в своем отношении к двум молодым людям? Конкурс "Портрета " 2017 год 41 фотография ВКонтакте